Лосось без рек

Скачать материал






















Лосось без рек.

История кризиса тихоокеанского лосося.


Джим Лихатович.


Перевод А.Р. Моисеева





















Содержание.


Предисловие . . . . . . . . . 3

Благодарности . . . . . . . . . 4

Введение . . . . . . . . . . 5

Глава 1 . . . . . . . . . . 10

Глава 2 . . . . . . . . . . 20

Глава 3 . . . . . . . . . . 32

Глава 4 . . . . . . . . . . 38

Глава 5 . . . . . . . . . . 55

Глава 6 . . . . . . . . . . 76

Глава 7 . . . . . . . . . . 100

Глава 8 . . . . . . . . . . 111

Глава 9 . . . . . . . . . . 133

Эпилог . . . . . . . . . . 146

Приложение А . . . . . . . . . 152

Приложение В . . . . . . . . . 153

Приложение С . . . . . . . . . 156

























Предисловие

Как случилось, что лососи тихоокеанского побережья Северной Америки оказались в столь тяжелом положении? Почему мы не смогли остановить их сползание к краю гибели вчера, а сегодня лишь начинаем восстанавливать популяции лососей до малой толики прежнего изобилия? Нельзя утверждать, что мы не предпринимали героических попыток исправить положение. Уже три четверти столетия мы прилагаем немалые усилия, затрачивая при этом огромные суммы денег. По некоторым подсчетам, в три миллиарда долларов обошлись программы, связанные с охраной и восстановлением красной рыбы в бассейне одной только реки Колумбии, но повернуть вспять процесс исчезновения лососей нам так и не удалось.

В последние годы я часто обсуждал этот вопрос с биологами, экологами, работниками корпораций, рыбаками, индейцами, журналистами, адвокатами и просто заинтересованными гражданами. И я пришёл к выводу, что большая часть людей вообще не в состоянии понять, насколько стара эта проблема. Большинство полагает, что своим критическим положением лососи обязаны событиям последних двадцати-тридцати лет. Возможно, это и не удивительно, ведь в это время мы стали свидетелями быстрого исчезновения лесов, строительства крупнейших плотин, стремительной урбанизации, и других форм наступления на лосося и его реки. Но вопрос выживания лосося возник гораздо раньше - в момент прибытия на Северо-Запад первых евроамериканцев. Белые люди привели рогатый скот, принесли плуги, семена, топоры и другие предметы первой необходимости, без которых они не могли выжить. К несчастью, поселенцы также принесли своё мировоззрение и индустриальную экономику.

Взирая на рыбу и реки через призму своего восприятия природы, евроамериканцы видели картину, отличную от той, в которой несколько тысяч лет в высшей степени гармонично жили индейцы. Они видели пугающую их дикую природу, которую необходимо было приручить, упростить и сделать управляемой. Они видели богатые ресурсы, которые были нужны им, чтобы прокормить жадную индустриальную экономику. Как и следовало ожидать, мировоззрение евроамериканцев заставило их перестраивать Северо-Запад, делая похожим на места, из которых они прибыли.

Цель этой книги - показать историю влияния нашей культуры на лосося. Эта история необычайно важна. Она ясно даёт понять, почему все усилия по возрождению лосося до настоящего времени, несмотря на хорошее финансирование, потерпели неудачу. Потому, что все эти усилия продиктованы тем же мировоззрением, которое породило проблему. До тех пор, пока мы не поймём, в чём настоящие корни проблемы лосося и не займемся её решением на фундаментальном уровне, рыба будет продолжать своё движение к грани исчезновения.

Когда узнаёшь историю отношений между людьми и лососем, особенно за последние 150 лет, на душе становится грустно. Мы могли бы смотреть в будущее с большим оптимизмом, но это зависит от Вас.

Книга разделена на две основные части. Главы 1 и 2 описывают эволюционную историю лосося и развитие экономики подарка у северо-западных индейцев, которая в значительной степени базировалась на лососе. Главы с 3 по 9 описывают влияние индустриальной экономики евроамериканцев на красную рыбу. В главе 3 осмысливается переход от экономики подарка к экономике индустриального типа. Глава 4 детально показывает, как происходило разрушение среды обитания лосося до 30-х годов прошлого столетия. Следующая глава описывает развитие промышленного рыболовства и рыбоконсервной промышленности на северо-западном побережье Северной Америки. История создания рыбоводных заводов, которые использовались для поддержания численности лосося в условиях промыслового прессинга на него и разрушения среды обитания красной рыбы, представлена в шестой главе. О начале научного понимания биологии лосося читатель сможет прочесть в седьмой главе. Основные идеи, изложенные в предыдущих главах, систематизируются в восьмой главе, на примере двух самых значительных нерестовых рек региона - Фрейзера и Колумбии. Заключительная глава охватывает последние десятилетия. В ней же анализируется влияние на сложившуюся ситуацию федерального закона «Об Исчезающих Видах». Эпилог предлагает пути создания дружественной лососю культуры.


Благодарности


Эту книгу я не смог бы завершить без помощи, поддержки, и конструктивной критики моей жены и лучшего друга, Паулетт. Гораздо большим, чем можно выразить словами, я обязан Чарльзу Уоррену, который остается моим другом и наставником последние тридцать лет. Мой сын Тим, его жена Чарлейн, и Кэрри Хоффман провели много часов в библиотеках, копируя материалы, делая другую работу, необходимую для написания книги. Выражаю благодарность за столь важные минуты поддержки моему сыну Джиму. Многим я обязан Мардж и Дейву Буханан из «Tyee Winery» за воодушевлявшую меня их поддержку, а также за предоставленный в мое распоряжение пляжный домик, в котором были написаны несколько глав этой книги. Спасибо Рону Хирши за подсказанное название книги, и за многое другое.

Дейв Буханан, Дэн Боттом и Чарльз Уоррен читали рукопись на различных стадиях её написания и давали мне конструктивные предложения по её улучшению.

Энн Вилейсис технически помогла превратить мой проект в книгу, доступную читателям. Я очень ценю её помощь. Я также ценю поддержку Барбары Дин из «Айсленд Пресс», которая терпеливо переносила одну просроченную дату сдачи рукописи за другой.

Многие идеи этой книги родились в последние тридцать лет из тысяч часов споров с прекраснейшими биологами и защитниками лосося. Среди них Дейв Буханан, Дэн Боттом, Рег Райзенбиклер, Чарльз Уоррен, Стив Джонсон, Гомер Кэмпбелл, Гарри Вагнер, Джек Мак-Интайр, Джей Николас, Билл Бэкки, Том Лихатович, Боб Муллен, Боб Хутон, Ларс Мобранд, Крис Фриссел, Билл Лисс, Джим Холл, Курт Бёрдсли, Рон Хирши, Том Джей, Чип Мак-Коннаха и многие, многие другие.

Отдельную благодарность выражаю сотрудникам отделения «Секвиум» библиотеки «North Olympic», отыскавшим через межбиблиотечный обмен много ранее мне неизвестных документов. Большую помощь оказали также сотрудники Национального Архива города Вашингтон, округ Колумбия и г. Сиэтл; библиотеки Вашингтонского Университета; и библиотеки Университета штата Орегон. Высоко ценю зоркий взгляд профессора Джима Холла и его внимание к деталям.























Введение


Проблема лосося.

Сейчас конец декабря, и я собираюсь принять участие в ежегодном подсчете нерестящегося лосося. Каждую зиму, начиная с конца 1940-ых годов, биологи на всем Северо-Западе подсчитывают лососей, которые, избегнув рыбацких сетей и крюков, возвращаются в свои родные реки метать икру. Ученые, идущие на реку каждую зиму, первыми узнают, силен или слаб нерестовый ход, но что более важно, они - те немногие, кто становится свидетелем рождения новых поколений дикого лосося.

Я покидаю шоссе и еду глубоко изрытой колеями дорогой для перевозки леса в водораздел Пишта, маленькой реки в предгорьях полуострова Олимпик (рисунок I.I). Грузовик застревает на повороте, и я допиваю последний кофе из термоса прежде, чем выйти на ледяной воздух. Сквозь прохудившиеся болотные сапоги я чувствую холод, особенно неприятны сырые стельки. Но, несмотря на протест ног, скольжу по берегу реки и ступаю в холодную воду. Стайка корольков и гаичек роится в кроне голой ольхи. Голоса птиц звучат подобно прозрачным перезвонам в замороженном воздухе. Солнце декабря висит низко над горизонтом, но несколько золотых лучей слабого света побиваются через тонкий занавес пара, поднимающийся от реки. Эта декорация сцены первозданного мира так подходит древнему ритуалу дикого лосося, ритуалу, который я собираюсь увидеть и записать.

В былые времена в устье реки Пишт жили индейцы. Несколько маленьких поселений сгруппировались у рек Пишт, Хоко, и Клаллам на западном конце пролива Хуан Де Фука. В некоторых из этих деревень индейцы жили ещё 3 тысячи лет назад. Археологи подсчитали, что коренное население, жившее возле этих небольших рек, добывало около 45 тысяч лососей каждый год.

Если они вылавливали до 50 процентов идущего на нерест лосося, то общее количество входящей ежегодно в эти небольшие реки рыбы составляло 90 тысяч. Сегодня дикого кижуча мало, осталась лишь тень его прежнего изобилия, а дикая чавыча в Пиште почти исчезла.

Существует, по крайней мере, три гипотезы о происхождении названия реки. Некоторые думают, что судно с таким названием потерпело поблизости кораблекрушение, другие считают, что это название произошло от слова из языка индейцев Клаллам (S'Klallam), которое можно перевести, как «где ветер дует со всех сторон». Но гипотеза, которой придерживаюсь я, говорит, что название реки Пишт происходит от слова «рыба» из языка пиджин - жаргонного языка индейцев Чинук, возникшего при общении между коренными народами и евроамериканцами.

За четыре часа я сделал двадцать одну отметку в своей водонепроницаемой записной книжке. Двадцать один кижуч возвратился из своего океанского путешествия, чтобы отложить икру в гравий этого небольшого притока Пишта. Мои отметки будут переведены в цифры, отосланы в большое здание офиса и превращены в «данные».

Биологи, работающие там, проанализируют данные со всех рек, а потом будут проводить бесконечные встречи, истолковывая их снова и снова. В искусственном климате офиса сырые болотные сапоги, ледяной воздух, гаички, реки и даже лосось невозможны. Контакт с естественным, внешним миром в офисах осуществляется через горы компьютерных распечаток. Биологи много говорят о лососе, но они говорят о сухом, безжизненном подобии этой великолепной рыбы. Лосось, которого они видят, глядя на цифры, не та рыба, которую довелось узнать мне. В той «реальности», что сконструирована в залах заседаний, лосось во многом далек от себя живого, отделен от среды обитания, среда обитания оторвана от реки, река - от экосистемы. Мир компьютеров, цифр и конференций – неотъемлемая часть современной системы управления лососем, но я живу и работаю в этом мире, и меня беспокоит то, что он всё больше теряет свою связь с реками и лососем.

Однажды я спросил одного биолога, прекрасного специалиста в области математического анализа, что он узнал о лососе реки, которую изучал около десяти лет. Что понял он, каждодневно бывая там, наблюдая за рекой и работая с её серебристой рыбой? Узнал ли что-то, что он не смог бы выразить в цифрах? Есть ли вопросы, на которые не могли ответить его математические модели? Проник ли он в суть? Он вручил мне несколько листков бумаги, заполненных математическими уравнениями, и сказал: «Все, что я знаю - там, в цифрах». Технически он сделал свою работу, но близорукий подход помешал рождению другого взгляда, понимания или гипотезы, которая могла бы обогатить историю. Вот о чем поведали мне его уравнения.

Биологи, изучающие рыбу, обычно сосредотачивают свое внимание на популяциях, которые можно описать в цифрах. Они обращаются со статистикой так, как будто сами не зависят от экосистемы, которая их породила, и относятся к рыбе так, как будто она находится в полной власти управляющих ею людей. Биологи полагаются исключительно на модели, в которых популяции лосося - шахматные фигуры, перемещаемые по доске, а не живые создания, непрерывно взаимодействующие с окружающей средой, связанные с ней...



Рисунок I.1. Полуостров Олимпик и Национальный парк Олимпик в штате Вашингтон. (Источник: Рэнделл Мак-Кой, специалист ГИС, племя Клаллам, низовья Эльва Ривер) (Source: Randall McCoy, Geographic Information Systems [GIS] Technician, Lower Elwha Klallam Tribe)


Закончив наблюдения, я задерживаюсь на несколько минут. Сажусь на бревно рядом с большим, темным водоемом, и чищу апельсин. В быстро исчезающем свете водоем - чаша черных чернил. Я уверен, что мое присутствие прервало строительство кладки парой кижучей, скрывающихся в темноте водоема. Если повезет, в умирающем свете этого декабрьского дня мне удастся наблюдать, как спаривающаяся рыба движется от места укрытия к порогам, чтобы вырыть лунку для кладки. Кижуч здесь с единственной целью, здесь и повсюду на Северо-Западе. Взрослые лососи отдают последние дни и часы своей жизни, чтобы протянуть тонкую нить к следующему поколению. Эта нить тянется, по крайней мере, уже 10 тысяч лет, с того времени, когда дикий пейзаж полуострова Олимпик и его реки возникли из тающих ледников Висконсинского ледникового периода.

То, что совершит трудный прыжок от немногих оставшихся диких лососей к следующему поколению, находится в гравии, затонах, и стремнине этой реки и всех маленьких ручейков и рек региона. Тысячи икринок лосося уже отложены в гравий этого потока, миллиарды на всех реках. Они будут оставаться в кладках несколько недель в этот особенно опасный ранний период жизни. Множество икринок будет съедено хищниками вроде бычков, которые скрываются на дне потока или крохалями, которые тычут свои клювы в гравий, отыскивая икринки.

Обширная заготовка леса в бассейне Пишта усиливает опасность для икринок, лежащих в инкубаторах из гравия. Недавно, например, большая часть дороги для перевозки леса обрушилась. Треть мили её сдвинулось в приток, прихватив с собой большие куски склона холма и засыпав несколько лососевых кладок. На Северо-Западе дорожные разрушения и оползни - обычный побочный продукт лесозаготовок. Наводнения, ставшие сильнее после вырубки леса на склонах холмов, вымывают икру из кладок и перемалывают её в гравии. Смерть тысяч, а возможно и миллионов икринок лосося - издержки бизнеса, которые нельзя обнаружить в бухгалтерских книгах корпораций и агентств природных ресурсов. Нет записей, которые смогли бы сообщить нам, сколько икринок убито удушающим слоем грязи или каменной мясорубкой. Эти издержки спокойно перекладываются на лосося, и, в конечном счете, на семьи, которым его промысел даёт средства для существования.

Личинки кижуча из сохранившихся кладок покидают гравий и становятся свободно плавающей добычей. Они останутся в реке до тех пор, пока не отправятся в море весной второго года своей жизни. До того времени юный лосось должен пережить многие другие опасности. Те же оползни, что душат икринки, уничтожают и среду обитания молоди лосося, заполняя заводи, разрушая водные пищевые цепочки. Вырубка деревьев и кустов по берегам приводит к тому, что солнце нагревает воду до температур, невыносимых для молодой рыбы. И в лучших условиях лососи, начинающие жизнь маленькими розовыми шариками в гнездах гравия, не все доживают до выхода в море, а в условиях нашествия человека на среду их обитания всё меньшее количество молоди переживает период роста в реке и мигрирует к морю.

Короткий декабрьский полдень сменился почти полной темнотой, прежде чем кижучи двинулись к перекатам стремнины выше заводи. Я не могу видеть их, но слышу, как они плещутся. Я представляю их избитые, израненные о гравий тела, бьющиеся в гонке создания жизни до тех пор, пока смерть не настигает их. Послушав несколько минут, я выбираюсь из реки и прокладываю себе путь через путаницу веток и пней на вырубке к дороге, по которой начинаю длинный путь назад, к моему грузовику.

Это был холодный, тоскливый полдень. Пришло слишком мало лосося. Леса быстро исчезают, и дом лососей пустеет. Но в темноте, спотыкаясь на замерзших колеях, я думаю о том, как умирает дикий лосось, плещущийся в темноте, и это даёт мне надежду. Нить жизни, такая хрупкая в разоренных реках Северо-Запада, ещё не прервана. Дикий лосось уцелел, пережив времена вулканической активности, ледникового периода, созидания гор, пожаров, наводнений и засух. Я уверен, лосось выживет, если мы сможем управлять нашими действиями и отдавать обратно то, что мы берем у рек, чтобы сохранить их здоровые экологические функции. Пока я еду домой, мои мысли продолжают возвращаться к реке, текущей в темноте, и обнадеживающему плесканию кижуча, прокладывающего путь следующему поколению.

А на другой стороне Земли человек, который владеет большей частью бассейна реки, сидит в Лондонском офисе и решает судьбу Пишта и лосося. Как и биологов с их компьютерными распечатками, этого человека связывают с рекой лишь сухие, безжизненные колонки цифр. Принимая решения по уничтожению леса в бассейне Пишта, он думает о ценах на древесину на мировых рынках, о прибылях от различных сделок и о сотне других факторов. В груде документов на его столе нет ничего, что говорило бы ему о диком лососе, что плещется в исчезающем свете декабря в день своего последнего прыжка в следующее поколение.

Я биолог, мне много раз приходилось наблюдать дикого лосося на нересте, но мне приходилось работать и с колонками цифр. Двадцать восемь лет я работаю в реальном мире лососевых рек и абстрактном мире управления ими и вижу, что они всё больше отдаляются друг от друга. Это отдаление - результат отрицания связей, существующих между людьми и лососем, связей между людьми и любой частью природы. Господствующее в нашем обществе мировоззрение считает экосистемы складами для хранения и производства предметов потребления. Упорно утверждая, что человек стоит вне этих экосистем, мировоззрение требует управлять, манипулировать и «улучшать» их. Даже менеджеров ресурсов обучают тому, что раскол между людьми и экосистемами нужно сохранять и усиливать. Такой взгляд на мир породил конфликт, противоречия и исчезновение лосося.

Всё это ускользало от меня, пока я искал причины вне противоречий, вне конфликта, и вне попыток всех, включая менеджеров лосося, переложить вину за состояние лосося на кого-то еще. Когда я изучил историю отношений между лососем и людьми, я осознал силу нашего мировоззрения. Оно заставило нас делать ложные предположения о природе и своей роли в исчезновении лосося. То, что я обнаружил - и есть предмет этой книги.

Лососёвые – одни из древнейших обитателей тихоокеанского Северо-Запада, более миллиона лет они учились заселять и использовать почти всю пресноводную область, эстуарий и морскую среду обитания. Чавыча, например, процветает в потоках, текущих и через дождевые леса, и в пустыне. Она нерестится и в притоках всего в нескольких милях от моря, и в Скалистых горах в 900 милях от солёной воды. От вершины горы, где орел несёт лосося, чтобы накормить своих птенцов, до далеких океанских вод Калифорнийского течения и Аляски, лососи заполнили Северо-Запад, распространившись на площади, непревзойденной ни одним другим животным. Они подобны серебряным нитям, глубоко вплетенным в ткань экосистемы края. Уменьшение их численности до грани исчезновения - признак серьезных проблем. Красивый экологический гобелен, который обитатели региона называют домом, распускается, его серебряные нити потерты и порваны.

Миллионы лет главной силой лососей была их способность проникать везде и обитать в широком разнообразии сред обитания. Но с прибытием евроамериканцев эта черта сделала лосося уязвимым. Его повсеместное распространение привело к тому, что он вступил в контакт со всем диапазоном проявлений экономической активности человека. Это горная промышленность и вырубка леса в верховьях, пастбищное животноводство, ирригация и другая сельскохозяйственная деятельность вдоль всего течения, индустриальное и жилое развитие в низовьях реки и в устье, крупномасштабный коммерческий лов рыбы в океане.

Решение проблемы лососей трудно отчасти потому, потому что их обширные перемещения в течение жизни создают идеальную ситуацию для путаницы. Любая промышленность, предприятие, или индивидуум, вносящие вклад в истощение лосося в одном месте их большой экосистемы, с готовностью укажут на другую промышленность, предприятие или индивидуума, как на причину проблемы, действующую на лосося в другом месте его экосистемы. В последние полвека быстрое уменьшение численности лосося породило лицемерные увиливания и бесконечные попытки свалить вину на кого-то другого. Уменьшение численности лосося - совокупный эффект многих факторов активности человека от истоков до океана. Доказательство действия определенного фактора получить невозможно. Истощение стад лосося разожгло споры и подтолкнуло нас к его изучению. Но на безнадежный поиск единой причины было потрачено впустую много времени, усилий и денег. И что более важно, он мало что дал для решения проблемы, которая действительно стала всеобщей.

Жителям Северо-Запада предстоит ответить на важные вопросы. Ценят ли они лосося настолько, чтобы предпринять усилия к восстановлению среды его обитания, и тем самым спасти рыбу от полного исчезновения? Желают ли они сохранить лосося, даже если это будет означать кардинальное изменение стратегии экономического использования земель, вод и других ресурсов региона? А если они не желают необходимых перемен, то сохранит ли тихоокеанский Северо-Запад без лосося свою прежнюю привлекательность для людей, как край с почти нетронутой природной средой?

Многие жители региона считают важной задачей возрождение тихоокеанского лосося. Многие обожают рыбалку и изумительный вкус свежей рыбы. Коренные американцы ловят её, чтобы получить средства к существованию, удовлетворить свои культурные и религиозные потребности. Промышленные рыбаки хотят продолжать ловить рыбу – это их образ жизни. Многие жители региона видят в лососе важный символ чистой и здоровой окружающей среды. Многие желают, чтобы лосось был восстановлен до уровня, соответствующего требованиям закона «Об Исчезающих Видах». Все, кто выражают беспокойство состоянием красной рыбы и желание восстановить её прежнее изобилие, имеют широкий спектр ценностей, но разделяют одну цель - вернуть здорового лосося, плывущего по рекам Северо-Запада.

Некоторые люди полагают, что длящееся более ста лет снижение численности тихоокеанского лосося, последовавшее за прибытием евроамериканцев, происходило по причине неразумного управления, жадности, и захвата политической власти теми, кто извлекал выгоду от доступа к природным ресурсам. Но это объяснение слишком просто и вводит нас в заблуждение. Понятно, что намерение людей, их политических лидеров, и учреждений не состояло в том, чтобы уничтожить лосося. Уже в 1848 году штат Орегон запретил строительство препятствий проходу лосося. В 1870-е годы штаты Орегон и Вашингтон пробовали защищать среду обитания лосося, издав законы о запрете сброса опилок в реки. Если мы хотим правильно понять, как разрушалась продуктивность лосося, мы должны заглянуть глубже жадности, двигавшей эксплуатацию водоразделов Северо-Запада, глубже слабости бюрократов, слишком робких, чтобы добиваться исполнения законов, защищающих лосося.

По существу, уменьшение численности лосося – следствие господства мировоззрения, основанного на ложных предположениях и неподтвержденных мифах – мировоззрения, которое определяло отношения между лососем и людьми последние 150 лет. Мы полагали, что можем управлять биопродуктивностью лосося и совершенствовать естественные процессы, которые даже не пытались понять. Мы полагали, что сможем иметь лосося без рек. Как прямое следствие этого, мы верили, что экономическая активность человека вроде горной промышленности, заготовки леса, и лова рыбы не связана с экологическими процессами, создавшими рыбу. Естественные пределы экосистем казались не относящимися к делу, ведь люди полагали, что могут обходить их, используя технологии. Напрасно доверяя технологическим решениям, менеджеры лосося уверовали в миф, что управление воспроизводством лосося в рыбоводных заводах, в конечном счете, приведет к увеличению его продуктивности. Несмотря на наилучшие намерения, эти трудолюбивые люди произвели бедствие, потому что их усилия были основаны на ложных предпосылках. Их рассуждения - классический пример того, что историк Дональд Ворстер, называл «инструментальным мышлением»: «Размышляющий тщательно и постоянно о средствах не думает о цели».

Таким образом, итог, к которому мы пришли сегодня, таков: мы всё ещё цепляемся за средства, искалеченные мифическими предположениями. В настоящее время рыбоводство остается главным способом восстановления лосося, несмотря на то, что многочисленные программы, использующие его, не могут достигнуть своей цели уже больше столетия.

Писатель Тим Эган описывал тихоокеанский Северо-Запад как страну, в которой «лосось может забраться в любое место», но соответствующий этому определению регион сжимался в течение последних 150 лет. За двадцатое столетие естественная производительность лосося в штатах Орегон, Вашингтон, Калифорния и Айдахо уменьшилась на 80 процентов из-за уничтожения речной среды обитания. Чтобы противостоять этой потере, нам нужен другой взгляд, другая история, определяющая отношения между лососем и людьми. Чтобы дать лососю надежду на восстановление, мы должны вырваться из плена мифов, которые привели нас к этой точке кризиса.





ГЛАВА 1

Ястребиный нос

Ещё не вышел закон «Об Исчезающих Видах» и торговые центры не погребли реки под асфальтом. Плотины и динамо-машины не начали использовать энергию их течений. Ещё ирригация не иссушила реки, и защищавшие их леса не были уничтожены массовой вырубкой. Ещё сплошной паутиной сетей рыбаки не опутали реки и заливы, ещё люди не перешли через Берингов пролив на северо-запад американского континента. Даже задолго до того, как ледники проложили Пьюджет-Саунд, а побережье Орегона отодвинулось от штата Айдахо, задолго до всего этого уже жил лосось.

В системе классификации растений и животных Карла Линнея тихоокеанский лосось попадает в семейство Salmonidae и род Oncorhynchus, Тихоокеанского лосося и форели (Приложение A). Название «Oncorhynchus», русский термин «крючконосый», относится к крючковатой верхней челюсти, которая развивается у самцов в период спаривания. Существует семь разновидностей тихоокеанского лосося, принадлежащих роду Oncorhynchus. Пять из них обнаружены в Северной Америке: горбуша (O. gorbuscha), кета (O. keta), нерка (O. nerka), кижуч (O. kisutch), и чавыча (O. tshatvytscha). Два найдены только в Азии: сима (O. masou) и amago (O. rhodurus). Тихоокеанская форель в пределах рода Oncorhynchus включает анадромную форму стальноголового лосося (стилхед), O. mykiss, и проходную форму форели Кларка, (O. Clarki). Пять разновидностей тихоокеанского лосося и две анадромной форели создали богатое множество жизненных стратегий, типов локального и регионального распространения, которые представлены в Приложении В.

Коренные американцы иногда называли лососей – «молнии, следующие одна за другой» - название, которое вызывает в воображении образ большой серебряной рыбы, сверкающей в быстрой воде.1 В нашей культуре самый распространенный образ лосося - рыба, изогнувшаяся на фоне стены кажущегося непреодолимым водопада, извивающаяся и бьющаяся за точку опоры для следующего прыжка. Для нас лосось ассоциируется с сильным, боевым духом и неудержимым стремлением вернуться в реку своего рождения, чтобы дать жизнь следующему поколению. Этот образ породил веру в то, что лосось может преодолеть любые препятствия. Эта его способность - больше, чем просто легенда. Природа и, в последнее время, люди неоднократно создавали условия, угрожавшие существованию лосося, и всё же он выжил.

Все живые организмы - суть явления исторические, и лосось среди них - не исключение. Тысячи или даже миллионы лет лососёвые аккумулировали историю своих видов и сохраняли её в генах особей и популяций.2 В результате, генетическая программа лососей, закодированная в ДНК, стала учебником, содержащим тысячи лет эволюционных уроков того, как выжить в быстро меняющемся мире. То, что тихоокеанский лосось в последние 150 лет пережил необузданное давление человека на него самого и его среду обитания, доказывает ценность уроков, которые каждая особь несёт в своих генах. И именно потому, что лососи так стойки и выносливы, катастрофическое снижение их численности в Калифорнии, штатах Орегон, Вашингтон и Айдахо столь трагично. Когда мы узнаем историю лососей, мы увидим, что их исчезновение служит очевидным доказательством провала работы наших институтов управления и стремительного, массового разрушения среды их обитания, происходившего в течение прошлого столетия. Чтобы в полной мере оценить стойкость лососёвых, мы должны сделать экскурс в историю их эволюции и катастрофических изменений окружающей среды, которые они пережили.


Экскурс в эволюцию

Тихоокеанский лосось принадлежит к группе рыб, ветвь которых на эволюционном древе появилась относительно недавно, около 400 миллионов лет назад. За недолгие 40 миллионов лет эти новички, лучеперые рыбы, стали доминировать во многих пресноводных средах обитания и имели хорошие перспективы для господства в море. Лучеперые рыбы включают три основных группы, каждая из которых достигала выдающегося положения на какое-то время. Осетровые и веслоносые - выжившие члены самой древней группы, а панцирники дают нам представление о второй группе. Teleosts - последняя и всё ещё распространенная группа, которая включает хорошо знакомых нам лососей, форелей, окуней, щук и полосатой зубатки.3Изученные окаменелости показывают, что teleosts появились на западе Северной Америки относительно поздно. Они начали доминировать в пресных водах Запада приблизительно 55 миллионов лет назад.4

Teleosts, подобно другим рыбам до них, достигли господства потому, что развили улучшенные структурные и физиологические свойства, которые изменили форму их тел и мускулатуру так, что позволили совершать более быстрые и сложные движения – важное свойство для выживания и добычи, и хищника. Среди этих столь эффективно созданных природой рыб - семейство Salmonidae, в которое входят лосось, форель, сиг, хариус и ряпуха.

Никто не знает, когда семейство лососёвых отделилось от других древних рыб teleost, но этому семейству возможно уже 100 миллионов лет.5 Это означает, что первый лосось мог плавать в тех же водах, что и динозавры в последние несколько миллионов лет их господства на земле. Самая древняя достоверная окаменелость Salmonidae - Eosalmo driftwoodensis, чьи кости были найдены в отложениях Эоцена в Британской Колумбии (Приложение C). Он напоминал современного хариуса и жил в древних озерах западной Канады приблизительно 40 - 50 миллионов лет назад. Изучение окаменелостей позволяет предположить, что доисторический диапазон распространения лососёвых на западе Северной Америки простирался от бассейна Юкона (66 северной широты) на севере до бассейна озера Чапала в Мексике (31 северной широты) на далеком юге.6

Фауна родного для рыбы северо-западного региона прошла трудный эволюционный путь. Никакая другая область Северной Америки не была так геологически активна, как эта, испытавшая несколько глобальных преобразований окружающей среды. Горы поднимались и опускались, значительно колебался уровень океана, резко менялся климат, вулканы заливали большие области региона толстым слоем горячей лавы. Щука, пресноводная полосатая зубатка, окунь, ушастый окунь не пережили геологических катаклизмов радикальных перемен климата. Но стойкий лосось выдержал всё, и его эволюционная выносливость остаётся источником надежды на будущее.


Происхождение анадромных видов

Лосось относится к анадромным породам рыб. Взрослая особь мечет икру, из икры выводятся мальки, которые от нескольких недель до нескольких лет развиваются, живя в пресной воде. Потом покатники мигрируют в солёные воды моря, где проводят от нескольких месяцев до нескольких лет перед тем, как вернуться в свою родную реку, метать икру в пресной воде и повторить цикл заново. Около века ученые спорят, где возник лосось - в пресной или солёной воде. Последние данные склоняют чашу весов в этом споре в сторону его пресноводного происхождения.7 Палеонтологи нашли окаменелости древней форели, кости примитивных лососёвых типа хариуса и сига только в пресноводных отложениях. Поскольку вымершие представители семейства и старейшие из существующих Salmonidae проживали и проживают исключительно в пресной воде, мы можем заключить, по крайней мере, экспериментально, что жить в реках и озерах лососи начали раньше, чем в океане.8

Какие преимущества получал лосось, мигрируя из пресной воды в морскую и обратно? Какими бы они ни были, они должно были перевешивать тяжелые физиологические затраты, ведь переход из пресной воды в солёную - серьёзный стресс для рыбы, требующий серьёзной перестройки организма. Перед выходом в море живущие в реке молодые лососи превращаются в смолтов (мальков-покатников). Происходит трансформация, которая включает физиологическую и поведенческую адаптацию к обитанию в солёной воде. Например, когда молодой лосось становится смолтом, у него в организме увеличивается содержание пурина и гуанина.9 В результате естественный окрас молодого лосося, который хорошо подходит для маскировки в реке, уступает место однородному серебру на его боках и окраске брюшка, лучше подходящей для жизни в море. Концентрация кислорода в морской воде ниже, и смолт лосося должен начать вырабатывать другой, более эффективный гемоглобин, чтобы справиться с уменьшением кислорода.10 Кроме того, солевые насосы в жаберных мембранах должны начать работать в обратном направлении. В пресной воде эти насосы предотвращают растворение плазмы, а в солёной воде они должны предотвратить концентрацию соли в плазме выше нормального уровня.11 Вдобавок к физиологической трансформации, лосось должен радикально изменить своё поведение. Жизнь под нависающим берегом в маленьком ручье весьма отличается от жизни в открытых океанских просторах, изобилующих хищниками.

Существует два типа пересечения границы пресных и солёных вод. Рыбы анадромных видов, типа лосося, рождаются в пресной воде, а затем мигрируют к морю, чтобы кормиться и созревать. Катадромные рыбы, например, угорь, в море рождаются, и мигрируют для роста и созревания в пресные воды. Рыбы анадромных видов обитают чаще в северных широтах, в то время как катадромные - в тропиках. В середине 1980-ых биолог Март Гросс и его коллеги изучали эти два типа и обнаружили важный ключ к разгадке анадромии. Ключом, как оказалось, было питание. В северных широтах океаны более биологически продуктивны, чем смежные пресные воды, а в южных широтах ситуация противоположная. Очевидно, тихоокеанский лосось оставил пресную воду для роста на более благоприятных океанских пастбищах северных широт.12

Эта гипотеза имеет смысл в масштабе времени эволюции, ведь океан у побережья Северо-Запада не всегда был так холоден и продуктивен, как сегодня. До эпохи Олигоцена, приблизительно 40 миллионов лет назад, океаны были теплее на 10°C (около 18°F) и потому вероятно менее продуктивны. Позднее, около 25 миллионов лет назад, они начали охлаждаться, достигнув своего нынешнего температурного режима приблизительно 8 миллионов лет назад.13 По мере того, как моря и океаны охлаждались, их продуктивность увеличивалась. Согласно существующей теории, тихоокеанский лосось развил анадромию, чтобы воспользоваться этим богатством.

Лосось в океанах рос быстро. Благодаря большему размеру в зрелости повышалась вероятность их выживания в реках Северо-Запада. Происходило это, по крайней мере, по трем важным причинам. Лосось анадромного вида мог производить больше потомства, потому что крупные самки несли больше икры к местам нереста. Кроме того, большая, сильная рыба с большей вероятностью могла проложить себе путь через водопады и сильные течения, расширяя диапазон распространения лосося по всей сети рек Северо-Запада. Наконец, обладая большей массой, лосось мог рыть более глубокие лунки, обеспечивая лучшую защиту отложенной икре.

Анадромия принесла пользу и рекам Северо-Запада. Нерестовый ход лососей на просторах Северо-Запада на самом деле становится перемещением питательных веществ из моря вверх по течению, к истокам рек. Эти питательные вещества повышали продуктивность менее производительных речных экосистем, улучшая условия выживания юных лососей.14

Если лосось возник в пресной воде, то «крючконосый» вероятно начал развивать анадромию в период позднего Олигоцена, когда океаны начали охлаждаться (Приложение C). Сегодняшние окаменелости могут доказать только то, что лососёвые, подобные существующим сейчас разновидностям анадромных видов, жили в реках тихоокеанского побережья по крайней мере 10 миллионов лет назад. Подтверждение более древнего происхождения анадромии должно подождать, пока не будут найдены окаменелости в отложениях эпохи Олигоцена на участках, закрытых морем.15

Подъем земной коры и извержения

Биологи полагают, что предки современного лосося были обитателями озёр, потому что окаменелости самых ранних лососёвых обычно находят в мелкогравийных отложениях, связанных с озерами или медленными реками низкого градиента. Согласно этой гипотезе, ранние Salmonidae колонизировали внутренние системы озёр, где они жили в изоляции и развили богатое разнообразие видов.16 В отложениях позднего Миоцена (приблизительно от 10 до 15 миллионов лет назад), окаменелости лососёвых попадаются и в грубом гравии. Это позволяет предположить, что древняя рыба расширила диапазон своей среды обитания на быстрые реки.17 По окаменелостям установлено, что Oncorhynchus, род, включающий тихоокеанского лосося, появился, вероятно, в это время.

Наиболее примечательным из населявших в тот период реки лососей был ныне вымерший саблезубый лосось (Smilodonichthys rastrosus).18 Эта огромная рыба шести футов длиной имела пару огромных, изогнутых от рождения зубов, но, несмотря на её свирепый вид, питалась прежде всего планктоном, во многом подобно более мелкой современной нерке. Окаменелости саблезубого лосося были найдены в грубом гравии, и указывали, что он проводил часть жизни в реках центрального Орегона и побережья Калифорнии. Его кости были найдены вместе с окаменелостями другого Oncorhynchus, напоминающего современного кижуча. Поскольку питание планктоном предполагает в качестве среды обитания озеро или океан, S. rastrosus вероятно использовал реки только для нереста. Судя по местоположению окаменелостей, найденных в центральном Орегоне, саблезубый лосось, вероятно, нерестился в водоразделе реки Колумбия.19

Когда кости первого из лососёвых, Eosalmo, 40 - 50 миллионов лет назад легли в отложения озера в Британской Колумбии, прибрежные горы Калифорнии, Орегона и Вашингтона лежали ниже уровня Tихого океана, волны которого омывали берега континента близ границы нынешнего штата Айдахо. Гряда вулканических островов прорезала морскую гладь далеко от берега между будущими штатами Орегон и Калифорния. Эти острова позднее поднялись и стали частью гор Кламат. Северные Калифорнийские и прибрежные горы Орегона начали принимать свою современную форму приблизительно 12 миллионов лет назад.20

Любой, кому довелось проехать по шоссе № 101 на западном побережье, воспринимал прибрежный горный пейзаж как нечто незыблемое. Но за свою геологическую историю прибрежные области претерпели перемещения не менее захватывающие, чем миграции лосося. Пятнадцать миллионов лет назад береговая область Орегона, которая охватывала западный край Каскадных гор, была развернута на 32° на север от своего нынешнего местоположения. В то время, как прибрежные горы вращались и вздымались, реки, сохраняя темп в нижнем течении, пробивали себе путь через поднимающуюся сушу. К началу Плиоцена, от 2 до 5 миллионов лет назад, бассейны рек побережья уменьшились до современных размеров. На развитие рек Северо-Запада в этот период также повлияло формирование Каскадных гор. Разбег с высоты поднявшихся пиков позволил нескольким большим рекам - Фрейзеру, Колумбии, Умпква, Сиусло, Рогу, Кламату, Сакраменто, и Чехалису - пробить себе путь через растущие горы достаточно быстро, чтобы сохраниться на карте региона.21

Если «крючконосый» появился раньше, чем поднялись горы, а побережье приняло своё нынешнее очертание, то первым представителям рода пришлось пережить миллионы лет катастрофического разрушения среды обитания. Одним из последствий активного поднятия гор и прокладывания нового русла рекой были оползни, достаточно большие, чтобы блокировать поток или создать неодолимые водопады. Возникновение гор, в конечном счете, превращалось в замкнутый круг разрушения и созидания сред обитания. Популяции лосося, отрезанные от мест нереста или попавшие в условия, неприемлемые для жизни, были обречены на вымирание. В то же время беспризорному лососю приходилось колонизировать новые места обитания, и процесс адаптации начинался снова, как только новые популяции находили себе новый дом. Локальное исчезновение одних популяций, сбалансированное переселением других, долго оставалось важным механизмом выживания тихоокеанских лососей.

В то время, как водоразделы рек побережья уменьшались из-за наступления поднимающихся западных областей, восточнее земля разверзлась и извергала лаву на пологие холмы современных Орегона, Вашингтона и Британской Колумбии. 12-17 миллионов лет назад массивные потоки горячей лавы, перемещающиеся со скоростью двадцать пять-тридцать миль в час, неоднократно покрывали землю. Каждое последующее извержение погребало прежнюю среду обитания лососей под 100-футовым слоем лавы, и возвращало экологические часы назад, почти к нулю. Реки должны были пробить новые русла, должна была возникнуть почва, растения и животные должны были заново заселить бесплодный пейзаж.

Древние потоки лавы в бассейне реки Колумбии хорошо видны сегодня, особенно в тех местах, где река прорезала базальт и вскрыла их страты, подобные слоям гигантского пирога. Наиболее захватывающие пейзажи можно наблюдать в каньоне реки Гранд-Ронде на востоке штата Орегон, и вдоль 72-х мильного ущелья Колумбии. Лава затекла и в древнее русло Колумбии, закупорив её, заставив отклониться на север и пробить новый путь к океану. По этому руслу река несёт свои воды и в наши дни.22

Около 2 миллионов лет назад водоразделы Северо-Запада приобрели свой современный вид (Рисунок 1.1). Генетический анализ тихоокеанского лосося позволяет предположить, что за это время его современные виды возникли из трех наследственных линий. Первые две отделились чуть раньше двух миллионов лет назад; одна произвела стилхеда, кижуча и чавычу, в то время как вторая - нерку. Третья линия отделилась приблизительно 1.25 миллионов лет назад, произведя горбушу и кету.23 Если, как говорит анализ, «крючконосый» появился в течение Миоцена, то рыба прошла 10 миллионов лет эволюционного развития прежде, чем появились наследственные линии, из которых произошел современный лосось.



Рисунок 1.1.Основные реки и горные области Тихоокеанского Северо-Запада.


Стабильность водоразделов и появление современных видов лосося ещё не означали для него конца катастрофических перемен. Наступал ледниковый период, который разительно изменил климат, реки и среду обитания лосося в регионе, особенно на побережье штата Вашингтон, в Пьюджет-Саунд и в бассейне реки Колумбия.


Наступление льдов

Последний ледниковый период, известный под названием Висконсин, достиг своего пика около 18 тысяч лет назад. Льды покрыли Северную Америку двумя большими пластами. Ледяной лист Лаурентиды(Laurentide) охватил большую часть северо-центральной и восточной Северной Америки, в то время как ледник Кордильер закрыл тихоокеанский Северо-Запад (Рисунок 1.2). В период максимального похолодания покров льда Кордильер протянулся в долину Пьюджет, где закрыл район сегодняшнего Сиэтла ледяным слоем толщиной 4 тысячи футов. Своим южным краем ледяной покров достиг области города Олимпия, штат Вашингтон. Медленное движение ледниковых масс вырезало рельеф Пьюджет-Саунд.

На время, пока реки Пьюджет-Саунд, Британской Колумбии, и юго-востока Аляски были заморожены, лосось нашёл убежище в речных бассейнах юга и, что удивительно - к северу от ледника Кордильер. Он жил в реках, свободных ото льда, включая Сакраменто, Колумбию и Чехалис, также как и в реках Берингии - большой, свободной ото льда области на северо-западе Аляски, которая простиралась дальше в Сибирь. К югу от Колумбии, ледники, сформировавшиеся только на возвышенностях, оставили существовавший дренаж рек неповрежденным.24

Из всех рек самый большой бассейн вблизи южного края ледника Кордильер имела Колумбия. Хотя две трети нижнего течения реки не покрылись льдом, река не избегла побочных катастрофических последствий. С началом глобального потепления таяние льда произвело гигантские наводнения, которые сформировали пейзаж северо-восточной части штата Вашингтон и оставили заметные шрамы в областях, которые были свободны ото льда.


Рисунок 1.2. Ледниковое озеро Миссула и путь её потока около 15,000 лет назад, во время последнего ледникового периода на Тихоокеанском Северо-Западе. (По Альту и Хиндману 1995)(After Alt and Hyndman 1995)


Пока не закончился Висконсинский ледниковый период, ледник наступал и отступал много раз. Во время некоторых таких периодов ледник простирался южнее Британской Колумбии, мимо нынешнего местоположения озера Пенд Орейли в штате Айдахо и доходил до реки Кларк-Форк. Каждый раз, когда ледник достигал Кларк-Форк, он заполнял её долину, закупоривая русло стеной льда. которая время от времени достигала 2,500 футов в высоту. Ледник Кларк-Форк собрал воду из западной части современного штата Монтана, иссушив эту область, и создал древнее озеро Миссула, которое имело площадь 3,000 квадратных миль. При глубине, достигавшей в некоторых местах 2,000 футов, этот громадный водный резервуар имел объём, примерно равный половине озера Мичиган.

В конце концов, уровень воды в озере Миссула повысился настолько, что она смогла приподнять ледяную плотину со дна долины. Это привело к катастрофическому наводнению. Гигантская стена воды неслась через штат Айдахо со скоростью пятьдесят миль в час. Она промыла северо-восточный Вашингтон, создав рельеф, известный сегодня как направленный scablands. Потом вода заполнила русло Колумбии, глубина которой выросла до 1000 футов в таких местах, как, например, Уоллула Гап, вблизи устья Снейка. Ниже по течению Колумбии наводнение залило участок современного Портленда в штате Орегон и превратило долину Вилламетт в озеро глубиной более 200 футов. Такие наводнения происходили около сорока раз, или примерно каждые пятьдесят пять лет в последний период Висконсинского похолодания 12800 – 15000 лет назад25.

Самое крупное из этих наводнений освободило энергию, эквивалентную 106 процентам электричества, произведенного в Соединенных Штатах в 1970 году. Разрушительная мощь воды, смешанной со льдом, валунами, гравием и илом вырезала ущелье Колумбии, ряд каналов и водопадов в среднем течении реки, известные, как Селило.26 Лосось, вероятно, пережил эти наводнения в приютивших его притоках Колумбии: Дешуте, Джон-Дее, Снейке и некоторых других.

Даже в реках, расположенных южнее авангарда ледниковых полей, среда обитания лосося изменилась из-за похолодания и связанных с ним климатических изменений. К югу от главного ледника Кордильер малые ледники покрыли вершины гор Каскадных, Голубых, Стинс и Кламат.27 В короткие периоды быстрого таяния эти ледники тоже высвобождали обильные водные потоки, формировавшие среду обитания лосося, но эти наводнения были гораздо менее серьезны, чем те, что производил ледник Кордильер. Ещё южнее, в Сьерра-Неваде, ледник толщиной 2 тысячи футов накрыл долину Йосемит, создав там плоские луга.28

Вероятно, ареал распространения лососей во время Висконсинского ледникового периода из-за понижения температур расширился на юг. Однако вскоре последовал период интенсивного потепления, и южная граница распространения лосося начала смещаться к северу. Косвенные свидетельства, полученные при исследовании древних индейских стоянок, позволяют предположить, что в реках севера Калифорнии и юга штата Орегон стада лосося в то время были довольно небольшими. Реки стали для красной рыбы слишком теплыми.29 Потом, приблизительно 4 тысячи лет назад климат северо-запада начал становиться прохладнее, приближаясь в современному. Это позволило лососёвым повторно колонизировать южные области современного диапазона распространения. Стилхед распространился далеко на юг, до мексиканской границы, а чавыча достигла реки Вентура чуть севернее Лос-Анджелеса.

Лосось, переживший ледниковый период в притоках Колумбии, заново осваивал северные просторы вплоть до реки Стикин в Британской Колумбии и юго-востока штата Аляска. Популяции лосося расселялись на юг и из рек Берингии. Через десять тысяч лет после отступления льдов река Колумбия станет мощным двигателем индустриальной экономики в регионе. Но в период, наступивший вслед за потеплением, она стала большой «органической машиной», рекой-матерью современного тихоокеанского лосося, который заполнял потоки, освобождавшиеся ото льда.30

После льда

Тающий лед оставлял за собой пустынный ландшафт, состоящий из ледниковых вымоин, нагромождения валунов, гравия и обломков скал, размолотых движущимся ледником. Частые наводнения создавали этот каменный пейзаж постепенно, по мере того, как во время беспорядочного отступления ледников формировались и рушились ледяные плотины. Период быстрого потепления начался приблизительно 14 тысяч лет назад, достиг пика 5-6 тысяч лет назад и завершился около 4 тысяч лет назад. Сухой, жаркий климат, пришедший на смену ледниковому периоду, замедлял возвращение лесов на голые равнины. Cосна скрученная широкохвойная и ель, которые постепенно заполняли бесплодный пейзаж, были лишь маленькими, чахлыми версиями своих современных родственников. Небольшие деревья и кусты не могли удержать ни скалистую почву, ни реки в стабильных руслах.

Чередуя рев наводнений с обедневшими струйками воды, недавно оттаявшие реки текли в широких, мелких руслах по ледниковым вымоинам. Тысячи лет медленно перемещающиеся ледники вбирали в себя миллионы тонн гравия, почвы и валунов. Когда тающий лед высвобождал эти массы, недавно сформировавшиеся реки заполнялись осадком, объем которого в шестьдесят раз превышал тот, что несут современные реки тихоокеанского Северо-Запада.31 Лишенные постоянного русла постледниковые реки смещались из стороны в сторону по широким долинам, повсюду оставляя толстый слой осадков. Во время наводнений мутные реки часто выходили из своих мелких русел и захлёстывали местность подобно вырвавшимся на свободу языкам пламени.

Широкие, мелкие реки, переполненные грязью, песком и гравием, были враждебны к любому бездомному лососю, заплывавшему в них на нерест. Несколько икринок все-таки избегали гибели среди перемещавшегося грунта, размалывающего гравия и удушающего ила. Но появившиеся мальки не находили тихой воды и глубоких водоемов, в которых они смогли бы отдыхать, прятаться и питаться. Редкая растительность не могла затенить потоки и укрепить берега «гуляющих» рек. Недостаток тени приводил к повышению температуры воды в жарком, сухом климате. Хорошо развитая прибрежная флора является важным источником не только тени, но и продовольствия. Насекомые, падающие с деревьев и кустов в воду, составляют значительную часть летнего рациона мальков. На постледниковых реках этот источник питания был недоступен. Реки разбивались на множество мелких, запутанных проток, текущих между грудами гравия и земляными холмами, скрепленными слабой растительностью. В мелких протоках юный лосось был особенно уязвим для хищных птиц. Время от времени мелкие протоки высыхали, и погибала вся оказавшаяся в них рыба. Формирующиеся постледниковые реки несли лососю смерть.

4-5 тысяч лет назад климат начал меняться, становясь более прохладным и сырым, каким он и сохраняется в наши дни. Эти перемены способствовали росту лесов. В начале периода похолодания доминировали ели Дугласа, которые предпочитают более сухие условия; потом, особенно в более влажных областях, начали преобладать западная тсуга и западный красный кедр. В конечном счете, леса, которые мы теперь называем старовозрастными, создали устойчивые, хорошо затененные ручьи и реки, благоприятные для обитания лосося. Обширные корневые системы больших деревьев держали реки в устойчивом русле и предотвращали эрозию почвы, в то время как густые кроны, смягчая солнечный жар, помогали поддерживать невысокую температуру воды. Когда большие деревья умирали и падали в ручьи, они создавали затоны и омуты, внося разнообразие в структуру среды водных организмов. Бревна накапливались, и, в конечном счете, удерживая воду, создавали боковые протоки и затоны. Тысячи деревьев, падающих поперек потоков, выполняли роль маленьких плотин. Они фильтровали воду, удерживали на себе тонны осадочных пород и позволяли рекам и ручьям оставаться чистыми. В результате, такие потоки несли гораздо меньшее количество осадка, чем реки незатененные. Реликтовые леса создали сложную и устойчивую среду обитания в реках. Популяции лосося достигли своей численности уровня восемнадцатого-девятнадцатого веков, возможно, ещё пять тысяч лет назад.32


Эволюционное наследство

Несколько миллионов лет и лосось, и регион подвергались значительным изменениям. Три-пять тысяч лет назад меняющаяся среда обитания и развивающийся лосось сошлись в экологической гармонии, которая привела к изобилию, которое считается одним из естественных чудес света. Чтобы достичь этой гармонии, лососи должны были пройти трудный путь эволюции. Им приходилось непрерывно приспосабливаться к ландшафту с высоким уровнем пространственного и временного разнообразия. Мало того, что ландшафт менялся время от времени, но и в любой момент он представлял собой путаницу разнообразных геологических, климатических, и биотических условий.

По мере эволюции видов тихоокеанских лососей, они приобретали черты, повышавшие вероятность их выживания в различных средах обитания рек. Результатом этого эволюционного процесса стал раздел мест обитания в водоразделе между различными видами. Рисунок 1.3 показывает, как места нереста гипотетических водоразделов поделены между кетой, горбушей, кижучем, чавычей и неркой. Горбуша и кета в основном мечут икру в нижнем течении рек, и покатник мигрирует к морю после недолгого периода жизни в пресной воде. Кижуч мечет икру, и его мальки подрастают в малых притоках верхней части водораздела. Летняя и осенняя чавыча для нереста используют соответственно середину и низовья реки. Когда мальки нерки появляются из гравия, они мигрируют в озера, где заканчивают своё пресноводное развитие.

Общие принципы разделения мест нереста, показанное на рисунке 1.3, как и жизненные циклы видов в приложении B - это не незыблемые законы, высеченные в камне. Каждый вид имеет свой жизненный цикл с уникальными признаками, отличающими его от другого вида. Среди этих признаков - возрастная структура, время пресноводной жизни, распределение мест нереста и роста в пределах водораздела. Но обобщенные жизненные циклы - действительно центральный стержень, вокруг которого каждая популяция развила богатое разнообразие, подстроившись к местной среде обитания. Например, кета обычно мечет икру в низовьях рек, включая приливно-отливную зону. Однако, в реках Амур в России и Юкон в штате Аляска и Канаде кета, чтобы метать икру, проходит от моря расстояние до 1,560 миль. Мальки кижуча обычно растут в малых реках и притоках в течение пресноводного периода своей жизни, но в некоторых водоразделах на юго-западе штата Орегон они проводят большую часть этого периода в прибрежных озерах. Наоборот, нерка почти всегда проводит ранний период своего развития в пресноводных озерах; хотя мальки некоторых популяций на Аляске и в Канаде не живут в озере, а могут мигрировать к морю вскоре после появления из гравия, или растут в реке и боковых протоках.33

Вариации жизненных циклов - важное наследие, накопленное лососем за время выживания и эволюции среди геологических и климатических событий, отметивших историю Северо-Запада. Разнообразие жизненных циклов - это ответ лосося на старую пословицу о том, что не стоит держать все яйца в одной корзине. Их многообразие - решение проблемы выживания в изменяющейся окружающей среде. Оно демонстрирует, что лосось и среда его обитания неразрывно связаны, что они должны рассматриваться как нечто единое, особенно, если мы пытаемся управлять лососем или ищем пути его восстанавления.34




Рисунок 1.3. Распределение мест нереста тихоокеанского лосося в гипотетическом водоразделе. Типичное распределение кеты(a), горбуши (b), кижуча (c), чавычи (d), и нерки (e).


Биолог Б. Ф. Томпсон описал экосистему лосося, как «цепь благоприятных условий окружающей среды, соединяющихся в определенное время года во времени и пространстве». В пределах водораздела, писал он, существуют «разные возможные комбинации или цепочки, которые могут соединяться во времени и пространстве множеством способов».35 Каждая из цепочек - вариант жизненного цикла, свой путь, которым лосось следует через череду благоприятных мест обитания, вместе составляющих его экосистему. Вероятность выживания лосося, следующего своим путём или иначе – своему жизненному циклу, будет меняться со временем в ответ на естественные или искусственные перемены, происходящие в среде его обитания. По мере изменения климата или среды обитания, какие-то жизненные циклы будут способствовать выживанию, в то время как другие – нет. Таким образом, ценность каждого жизненного цикла для выживания со временем может меняться.

Я ещё вернусь к значению разнообразия жизненных циклов, но пока важно признать, что они – важнейшее эволюционное наследство лосося, они - ключ к выживанию в сложных природных условиях Северо-Запада. Как основная часть эволюционного наследства, разнообразие жизненных циклов должно учитываться во всех программах управления и восстановления лосося. К сожалению, наше управление и программы восстановления фактически внесли свой вклад в потерю этого разнообразия.

Изучение эволюции лосося и геологической истории Северо-Запада изменило мой взгляд на проблему. Теперь я вижу больше чем просто серебристую рыбу, оказавшуюся в центре регионального кризиса. Когда я смотрю на лосося сегодня, я вспоминаю всю долгую историю края. Мощный, вскормленный океаном лосось воскрешает в моей памяти охлаждение моря, происходившее 10 миллионов лет назад, рождение гор и наступление ледников, формировавшие способность лососей осваивать новую среду обитания. Разнообразие их жизненных циклов отражает богатство пейзажа, климата и растительности региона. Я смотрю на рыбу, и вижу физическую красоту земли: древние леса, которые защищают и питают среду обитания лососей, дикие и свободные реки, текущие через эти леса, горы, дающие гравий, в который можно метать икру, и прохладный, влажный климат, хранящий полноводность рек. И, наконец, лосось напоминает мне о людях: об индейских рыбаках, их уникальных сообществах и образе жизни, о рыбаках-спортсменах, отовсюду приезжающих ловить лосося. Когда я смотрю на лосося, я вижу не только рыбу в серебристой чешуе, я вижу весь Северо-Запад.

































ГЛАВА 2

Пять домов Лосося

Человек и его семья жили под нависающим выступом скалы, высоко вздымавшейся над рекой. Неглубокая пещера защищала их от дождя, ветра и солнца, имела свободный выход к реке, текущей внизу, и вверх, к лугам на плато. Несмотря на то, что пышная трава всё ещё покрывала нагорье, еды становилось недостаточно. Другие семьи, жившие на плато, уже ушли на восток в поисках исчезающих мамонтов и других больших млекопитающих, но эта семья осталась, и в поисках пропитания обратилась к реке.

В один из дней 12 тысяч лет назад семейство направилось по узкой тропинке вниз, к дну каньона. Большая река притупляла все чувства. Непрекращающийся грохот заполнял уши, тонны воды, падали с большой высоты, крутились в скатах, выточенных в базальтовой скале. Туман, поднимавшийся от пенящейся реки, наполнял землю прохладной сыростью, а воздух нес запах плесени, идущий от тысячелетней воды, выпущенной тающими ледниками выше по течению.

Когда семья проходила вдоль одной из небольших проток, человек увидел большую серебристую рыбу, которая выпрыгнула из водоема и, пробившись через струи воды, падавшей с трехфутового водопада, уплыла в реку выше него. Вскоре второй лосось выпрыгнул из водоема и, преодолев напор спадающей каскадами воды, исчез в потоке выше водопада. Человек был наготове, когда из водоема выпрыгнула третья рыба - он проколол её своим копьем. Семья быстро забила добычу и уложила её в грубую корзину, а мужчина вернулся, чтобы продолжить охоту.

Вся семья была занята ловом лосося и никто не заметил свежеющего бриза, не расслышал зловещего грохота, терявшегося в реве реки. Когда мужчина набил достаточно рыбы, чтобы нагрузить каждого члена семьи, он опустил копье. Грохот выше по течению выделился из звуков бурной реки. Только теперь человек почувствовал холодный, свежий ветер и его сильный, земляной аромат. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как стена грязи, больших валунов, и блоков льда размером с дом выворачивает из-за изгиба реки. Грозная масса заполнила каньон разрывающим потоком, движущимся со скоростью сорок миль в час. Через две минуты рыбацкий участок был под 300 футами грязной воды.1

Приход людей на Северо-Запад совпал с последним большим наводнением из древнего озера Миссула. Хотя лосось существовал и в то время, первые люди не находили рек, изобилующих им, потому что эффект похолодания и перемены климата объединились, ограничивая его количество. Однако за последующие несколько тысяч лет ручьи, реки, и озера Северо-Запада превратились в одну из богатейших в мире экосистем лосося. В течение этого времени первые североамериканцы создавали богатую культуру и экономику, основанную на ежегодном возвращении серебристой рыбы в свои родные реки.

Люди приходят на тихоокеанский Северо-Запад

Во время кульминации Висконсинского ледникового периода мелеющие океаны, отступая, оставили за собой сухой перешеек между Сибирью и Аляской, который первые люди использовали, чтобы достичь Северной Америки. Поскольку сухопутный мост и большие области Северо-Запада Аляски оставались свободными ото льда в течение Висконсинского похолодания, археологи предполагают, что эта область, известная как Берингия, и была тем местом, куда, где-то между 15 и 13 тысячами лет назад, ступила нога первого в Северной Америке человека.2 Ледяные пласты Кордильер и Лаурентиды двигались навстречу друг другу, но так никогда и не встретились. Поэтому между ними остался свободный ото льда коридор через современную Альберту, который был одним из возможных маршрутов движения людей, шедших на Северо-Запад. Другой возможный маршрут проходил побережьем. По крайней мере, 12 тысяч лет назад люди уже расселялись, мигрируя через свободные ото льда области Северной Америки.

Поход первых североамериканцев вдоль края ледников высотой в милю к районам, свободным ото льда, был, возможно, одним величайших исторических приключений всех времен - удивительной историей, которая никогда полностью не будет рассказана. Одна только погода превращала поход в кошмар. Резкие перепады температур по краю ледника создавали ужасающие штормы и суровые ветра.3 Но, как только путешественники достигали областей, свободных ото льда, они, наверное, застывали в благоговении перед богатством природы, которое находили в Северо-Западной части Северной Америки. Регион в то время не только имел богатый и разнообразный растительный покров, он также изобиловал большими млекопитающими, включая мамонтов, мастодонтов, наземных ленивцев, верблюдов, лошадей и гигантских бобров.4

Большие травоядные, обитавшие тогда в Северной Америке, не имели опыта контактов с людьми, а потому не обладали защитным поведением, которое помогло бы им спастись от новых хищников. Поскольку животные не опасались хрупко выглядящих людей, охота для последних была легким делом даже с каменными копьями, и результатом было исчезновение крупных млекопитающих на больших территориях. За относительно короткий период времени Северная Америка потеряла 74 процента своей мегафауны.5

Первые люди тихоокеанского Северо-Запада не оставили письменных или устных свидетельств этой децимации, но мы можем собрать воедино фрагменты картины их первого контакта с североамериканской мегафауной благодаря косвенным свидетельствам. Некоторые экосистемы не были затронуты людьми до восемнадцатого столетия, когда в аналогичных ситуациях исследователи оставляли обширные отчеты о первых контактах с беззащитными животными. Например, когда Артур Боувс Смит высадился на Лорд Хоув Айленд в южной части Тихого океана в 1788, он написал: «я не [мог| не представить себе картину Золотого Века, описанную Овидием, видя птиц...тысячи...гуляющих абсолютно бесстрашно и спокойно вокруг нас, так что нам не приходилось делать ничего, кроме как просто стоять минуту или две и убивать их в количестве, в котором нам было необходимо короткими палками - если вы бросали и промахивались, или даже попадали, но не убивали их, они не делали ни малейшей попытки улететь, а на самом деле только отбегали на несколько ярдов от вас и оставались такими же спокойными и беззаботными, как будто ничего не случилось».6

Чарльз Дарвин, который имел подобные опыты во время своего рейса на «Бигл», описал наивность животных, не имевших ранее контакта с человеком, таким образом: «Из этих фактов мы можем сделать вывод о том, какое опустошение должно причинить добыче появление в стране любого нового хищника, прежде, чем инстинкты местных обитателей приспособятся к ремеслу незнакомца или его силе».7

Поскольку сухопутный мост через Берингов пролив оставался открытым в течение нескольких тысяч лет, происходили многократные миграции - люди разных культурных традиций переселялись из Азии в Северную Америку. По данным антропологов, этот мост пересекли четыре основные культуры, каждая из которых названа по способу обработки ими наконечников копий и ножей: Stemmed Point, Fluted Point, Pebble Tool и культура Micro Blade. На Северо-Западе культуры Stemmed и Fluted Point охотились и кормились вблизи плювиальных озер в штатах Орегон и Калифорния. Десять тысяч лет назад эти две охотничьи культуры передвигались в восточном направлении, преследуя исчезающих мамонтов – свой основной источник продовольствия.8 В результате, культура Stemmed Point быстро распространилась по континенту, заняв большую часть Северной Америки, и в конечном счете достигла Южной Америки.

Другие две культуры были теснее связаны с приречной зоной (Pebble) и прибрежными экосистемами (Micro Blade), и именно эти культуры, в конечном счете, населили тихоокеанский Северо-Запад. Хотя представители этих культур ловили рыбу и моллюсков, первоначально их экономика не зависела от лосося. Держась небольшими группами - по 25-40 человек, первые жители Северо-Западного побережья постоянно перемещались в поисках продовольствия. Они использовали любую возможность, и собирали всё, что было доступно на земле или в воде. Их рацион включал различных грызунов, лосей, оленей, тюленей, морских свинок, моллюсков, шлемоносного бычка, камбалу, томкода, сельдь, хека, осетра, корюшку и лосося. Там, где лосось входил в их питание, обычно он составлял лишь малую его часть.10

Антропологи предлагают различные объяснения того, почему лосось не был важен для самых первых жителей Северо-Запада. Одна из теорий утверждает, ценность продовольственного ресурса зависит в какой-то мере от его доступности и распространенности, а доступность лосося высоко сезонна, длится обычно лишь несколько недель или месяцев во время нерестового хода. Ценность также зависит от технологий, необходимых, чтобы поймать рыбу за время короткого периода нереста и обработать мясо для употребления впоследствии. Чтобы поймать больше лосося, люди вынуждены были создать инструменты типа плотин, ловушек и неводов. Кроме того, как продовольствие он мог использоваться лишь в течение относительно короткого периода времени (несколько недель или месяцев самое большее). Так было, пока люди не обнаружили способы хранить его в течение года и дольше. Наконец, лов, обработка и распределение большого количества лосося требовали высокоразвитой социальной организации и системы управления, которая регулировала бы добычу рыбы, чтобы избежать перелова и голодания. Развитие экономики на основе лосося требовало существенных затрат сил, времени и средств на создание технологий и социальную организацию.

Антропологи, которые подписываются под этой теорией, заключают, что первые люди в Северной Америке приложили бы усилия к созданию технологий и социальной организации, необходимых для использования лосося, только в крайнем случае. Возможно, это происходило в условиях роста населения, при недостатке других доступных источников продовольствия. По этому сценарию экономика на основе лосося развивалась медленно, независимо от обилия рыбы, и только для того, чтобы уменьшить проблемы дефицита, вызванного ростом населения.11 Это предположение исходит из аргумента, что действия людей определяются в значительной степени социальными, экономическими, и демографическими факторами.

С другой стороны, некоторые антропологи полагают, что действия человека определены прежде всего окружающими его биологическими и физическими условиями. Сторонники этого подхода доказывают, что лосось играл незначительную роль в ранних индейских экономиках, потому что условия окружающей среды в постледниковый период создали нестабильную и неблагоприятную для лосося среду обитания. Поскольку лосось не водился в изобилии, он не мог стать основой региональной экономики. Согласно этой теории, возникновение экономики на основе лосося связано с постледниковым появлением продуктивных сред обитания, увеличением количества и стабильности ежегодных подходов лосося.12 Важными событиями в формировании этой среды обитания были: стабилизация уровня моря; рост лесов, создавший старовозрастные леса западной тсуги, западного красного кедра, и ели Дугласа; и смена горячего, сухого, постледникового климата на прохладный и влажный, который преобладает сегодня. (Постледниковое развитие среды обитания лосося было описано в Главе 1.)

В действительности процесс появления экономики на основе лосося, вероятно, включал в себя элементы обеих теорий. Каким бы ни был процесс на самом деле, мы знаем, что он был долгим и постепенным. Климат, ландшафт, леса, популяции лосося, речная среда обитания и экономика человека кружились в долгом экологическом танце эволюционных перемен. Сначала, танцоры были, вероятно, неуклюжи, и все сбивались с ритма. Нет сомнений в том, что коренные американцы совершали ошибки и голодали, усваивая трудные уроки. Тысячи лет, по мере того, как люди приспосабливали свою экономику к изменениям окружающей среды и ресурсов, причудливый танец совершенствовался. Ко времени прибытия на Северо-Запад евроамериканцев местные жители создали экономику, слившуюся в едином движении с сезонным циклом лосося. Этот сложный танец биологии и культуры длился от 2 до 5 тысяч лет, в зависимости от области, и завершился лишь с массовым прибытием в регион евроамериканцев.





Возникновение экономики на основе лосося

Согласно данным археологов, отношения между людьми и лососем на Северо-Западе начали складываться около 9 тысяч лет назад. В то время мужчины и женщины сидели на берегах реки Фрейзер близ Милликен, ели дикие вишни и сплевывали косточки в ямы костров. Антропологи обнаружили обугленные ямы, но они не нашли прямых доказательств того, что любители вишни лакомились ещё и лососем. Дикие вишни созревают в августе и сентябре - в это время нерка заходит во Фрейзер - так что кажется, более вероятно, что рыба, а не зрелые вишни привлекала людей к Милликен 9 тысяч лет назад. Хрупкие кости лосося просто не сохранились в таком месте.13

Поскольку на время Висконсинского ледникового периода лосось нашёл приют в водоразделе Колумбии, не удивительно, что некоторые свидетельства самого раннего лова лосося людьми были найдены именно там. Данные археологических исследований позволяют предположить, что местные жители ловили лосося на участке близ Даллеса в низовьях Колумбии и у Бернард-Крик Рок Шелтер на на Снейке, примерно 7-8 тысяч лет назад – к этому же времени относится и самый ранний улов, найденный на Фрейзер.14

Существует объяснение, почему свидетельства первого потребления лосося человеком найдены на реках Колумбия и Фрейзер, самых больших в регионе. На обоих водных путях самые древние из обнаруженных рыбацких участков расположены в каньонах, там, где горы физически сжимают потоки, концентрируя лосося и делая его легкой добычей, даже если его количество мало. Представьте себе большой речной бассейн в виде симметричной трубы с узкой горловиной посередине (каньон) и широкими отверстиями по обоим концам (устье и прибрежный океан на нижнем конце трубы и рассеянные притоки в верхнем её конце). Когда лососи оставляли кормившие их просторы далёкого океана и достигали устья реки, они входили в широкий рот туннеля. Потом они плыли вверх по течению и попадали в узкие каньоны. Там бурные, быстрые потоки замедляли их движение, сбивали их в стада и вынуждали идти предсказуемыми путями. Как только лососи проходили узкий каньон, они рассеивались среди притоков. Пока непосредственно после ледникового периода лосося было мало, речные каньоны были единственными местами, где он концентрировался в количестве достаточном, чтобы сделать его лов выгодным занятием.

В этих каньонах рыбаки усаживались над бурлящей водой на небольших скальных выступах. Они закидывали свои сети в водовороты и затоны, в которых стоял лосось, отдыхая перед тем, как начать пробивать себе путь вверх по течению через пенящуюся быстрину. Большой обруч держал падающую сеть открытой, и был прикреплен к ручке, которая, возможно, достигала двадцати футов в длину. Рыбак-индеец опускал сеть в воду и располагал её открытым концом к плывущему лососю. Когда он чувствовал, что рыба попала в сеть, он быстро тянул её вверх и вылавливал. Такие закидные сети использовались широко по всему Северо-Западу, но как орудие лова, наиболее важны были в каньонах Фрейзера, Колумбии и Кламата.15

Несмотря на то, что коренные народы добывали лосося в речных каньонах ещё 8 тысяч лет назад, рыба не стала тогда основным продуктом питания на Северо-Западе. Она была важна только в местном масштабе: лосось мог быть важнейшим источником продовольствия вблизи хорошего рыбацкого участка, но уже не в притоках реки неподалёку от него. Археологические свидетельства локального характера добычи лосося получены на реке Томпсон, притоке Фрейзера. В низовьях Томпсон, близ города Спенсис Бридж, самый древний из достоверно определенных рыбацких участков лова лосося в Британской Колумбии датируется, по крайней мере, 7,500 лет назад. При этом химический анализ останков мальчика, захороненного 8 тысяч лет назад в селе на юг от Томпсон, показывает, что он ел скорее наземных животных, чем рыбу из океана.16







Рисунок 2.1. Тихоокеанский Северо-Запад, Британская Колумбия и юго-восточная Аляска. (по Lewis 1994, courtesy Raincoast Books)


Исследуя кости животных, найденные в навозных кучах и очагах древних стоянок, археологи восстановили диету доисторических людей так же, как и в других областях. Анализ пищевых остатков в местах трех стоянок - одна в Гленроуз в низовьях Фрейзера, другая в Беар Коув на севере острова Ванкувер и третья на озере Такенич в центральной части побережья штата Орегон - показали, что 8-9 тысяч лет назад коренные американцы прежде всего охотились на сухопутных млекопитающих. Они только лишь начинали использовать прибрежные источники продовольствия - моллюсков, морских млекопитающих и рыб, включая небольшие количества лосося. Например, в Гленроуз люди ели главным образом лосей, оленей и тюленей, но в небольших количествах употребляли и красную рыбу. В Беар Коув она составила 10 процентов фаунистических восстановленных остатков, а на участке Такенич побережья Орегона археологи и вовсе не нашли лосося, хотя остатки других рыб присутствовали в избытке.17

К северу от острова Ванкувер, на побережье Британской Колумбии, рядом с устьем реки Белла Кула расположено селение Наму (Рисунки 2.1 и 2.2). Наму означает «вихрь», что точно описывает зимние шторма, которые могут обрушиваться на этот участок побережья. Поскольку люди жили в Наму непрерывно в течение 10-ти тысяч лет, это место важно при изучении истории поселений на Северо-Западе и истории развития крепких связей между лососем и людьми. Археологические находки из Наму дают представление о деталях быта людей на Северо-Западном побережье почти с того времени, когда первые из них прибыли в регион.



Рисунок 2.2. Основные реки и места древних стоянок Британской Колумбии. (по Fladmark 1986, courtesy Canadian Museum of Civilization)


По данным археологов, 6 тысяч лет тому назад лосось и другие морские обитатели ещё не были фундаментом экономики в Наму. Зато позднее красная рыба составляла до 80 процентов останков животных в поселении. По мере того, как сообщество адаптировалось к потреблению прибрежных ресурсов, росло и значение лосося для экономики. Три с половиной тысячи лет назад он составлял уже 94 процента фаунистических остатков, найденных на участке.18

В то время, как экономика Наму зависела от лосося ещё 6 тысяч лет назад, южнее ситуация была иной. Например, у озера Такенич на побережье Орегона индейцы тоже учились добывать продукты моря, но в большой коллекции, содержащей 17 тысяч фрагментов останков рыбы, лосось или форель составляли менее 1 процента. Археологические раскопки на других участках в Орегоне и северной Калифорнии дают ту же самую картину. Хотя зависимость коренных американцев от ресурсов приречной и прибрежной зон росла, лосось продолжал составлять незначительную долю в их питании. Полноценная экономика на базе лосося в северной Калифорнии и на юге Орегона возникла только около полутора тысяч лет назад, вероятно потому, что лосось на южном краю диапазона своего распространения дольше, чем в северных областях, восстанавливался от постледникового жаркого, сухого климата.19

Около 3 тысяч лет назад открытие и совершенствование технологий хранения, включая вяление и копчение, увеличили ценность лосося для экономики индейцев. Умение сохранить рыбу, выловленную во время нереста для того, чтобы питаться ею в течение голодных зим и вёсен, значительно повысило заселенность региона. Иначе говоря - увеличилось количество людей, которое экосистема могла прокормить.20 Хранение также дало возможность накапливать богатства и помогло развитию сложных культурных обычаев, таких, как сотрудничество общины при добыче и обработке лосося. Как только лосось стал надежным источником продовольствия на весь год, коренные народы стали основывать постоянные или временные жилища в больших, многосемейных домах. По мере того, как росла зависимость индейцев от лосося, экономика и правила, управляющие взаимоотношениями между рыбой и людьми, становились всё более сложными.

Экономика подарка

В 1790-ых, когда Хуан Франсиско Де Ла Бодега и Джордж Ванкувер исследовали тихоокеанское Северо-Западное побережье для Испании и Англии соответственно, они встретили коренных американцев, обладающих хорошо развитой экономикой, специальными технологиями и богатой мифологией, которая обеспечивала правила мудрого использования их основного ресурса - тихоокеанского лосося. Северо-Западная прибрежная культура сложилась и существовала в течение, уже, по крайней мере, полутора тысяч лет (и гораздо дольше в некоторых областях) прежде, чем европейцы «открыли» регион.

Длительная устойчивость экономики, основанной на лососе, дала некоторым ученым основание заключить, что индейцы Северо-Запада жили в рамках натуральной экономики. Экономики, которая продемонстрировала, по крайней мере, в зрелой стадии развития, высокую степень экологической гармонии между людьми и природой.

Существует опасность прямого переноса экологических принципов нашей культуры в другую, вера и предположения которой об окружающем мире весьма отличаются от наших. Индейцы развивали экономику, основанную на лососе, силой собственного мировоззрения - образа мышления, который, вероятно не смог бы вместить современные экологические концепции, будь они даже тогда доступны. Устойчивые отношения между тихоокеанским лососем и коренными американцами возникли не из экологических убеждений, a из экономики, основанной на древней концепции дара, и вере, согласно которой ко всем частям мира - растениям, животным, камням - следовало относиться, как к равноправным членам сообщества.

В экономических укладах древних народов таких непохожих частей мира, как юго-восток Аляски, Полинезия и Европа, дар создал базис для обмена и торговли. В настоящее время мы думаем о нём, как о товаре: как только он дарится, одариваемый вступает во владение, и дар становится его или её собственностью. Но в древних экономиках дар не был чем-то, чем можно владеть. Он скорее воспринимался, как нечто, подлежащее передаче. Сам акт принятия дара подразумевал, что получатель также принимает на себя обязательство сделать ответный подарок в знак благодарности дарителю. Подобно движению товаров на рынке, экономика на основе дара работала через цикл обязательного возврата. Дарение порождало обязательства, определявшие структуру кредита общества. В древних экономиках дар и обязательства, которые он приносил, были скорее ссудой банка и её выплатой, чем нашим обменом подарками на Святки. Антрополог Марсель Маус приравнивал дары в древних экономиках «невидимой руке» Адама Смита в современной, рыночной экономике.21

В экономиках дара люди или племена достигали престижа и высокого положения благодаря размеру своих даров, а не накопленного богатства (как в рыночной экономике). Племя, деревня или семейство сохраняли устную историю дарения подарков, великодушие, с которым они были отдарены, и обязательства, всё ещё невыполненные. Эти истории были эквивалентны листу баланса бухгалтера, и племенные старейшины часто повторяли их во время празднований потлача. История даров была очень важна. Народы индейцев Салиш, жившие на побережье Пьюджет-Саунда и пролива Джорджия, считали тех, кто утерял память о дарах, поднесенных и полученных - по существу, свою историю - второразрядными членами племени.22 Неспособность великодушно ответить на дар была сродни некредитоспособности в нашей экономике, с той же, если не большей потерей статуса.

На Северо-Западном побережье одним из наиболее важных институтов экономики дара был потлач, формальное собрание с четким набором обычаев и ритуалов. Племя или деревня оказывали гостеприимство приглашаемым гостям - обычно из других племен или деревень, хотя некоторые группы проводили потлач среди семей в пределах одного племени или деревни. Потлач проводился, чтобы отпраздновать разные события деревни, включая браки, похороны, избрание нового вождя, присвоение имени ребенку или необходимость смыть позор какого-то прошлого проступка. Во время потлача племя хозяев рассказывало свою историю в песнях и танцах, демонстрировало унаследованное имущество. История племени обязательно включала учет прошлых подарков, полученных и сделанных. Участвуя в потлаче, гости свидетельствовали и утверждали браки, присвоения имён или снятие позора. Потлач включал много ритуальных действий, в которых угощение играло едва ли не самую главную роль. Племя, готовясь к празднику, могло провести месяцы в сборе и заготовке лосося, моллюсков, ягод и оленины. Хотя потлач служил многим целям, дары всегда были ядром праздника. Племя хозяев засыпало приглашенных гостей мехами, каноэ, корзинами и коробками кедра, которые могли быть приобретены у соседних племен за излишки высушенного лосося.23

Поскольку получение даров накладывало обязательство ещё более щедрого ответа, система потлача эффективно перераспределяла богатства в пределах региона. С экономической точки зрения потлач действовал во многом подобно нашей системе налогов и социального обеспечения. Но с точки зрения экологической перспективы он делал гораздо больше.

Численность лососёвых стад меняется естественным образом. Пожары, оползни, засуха, наводнения, и смена океанских течений могут уменьшить число взрослой рыбы, возвращающейся в реку. Лосось не плывет без разбора из океана в самую близкую, а возвращается только в родную реку. Поэтому люди могли быть облагодетельствованы большим заходом лосося и избыточным богатством или поставлены на грань голодания, в зависимости от природных условий в этом водоразделе. Избыток или голод могли случиться и на реках в пределах одной области. Потлач сглаживал эффект естественных подъемов и падений изобилия лосося. Дарение подарков в праздник повышало стабильность экономики, в которой поставка основного ресурса могла сильно колебаться.

Экономика, основанная на дарах, не только регулировала экономические отношения среди аборигенов, она влияла на отношения между индейцами и естественным миром. Согласно верам коренных американцев, люди жили в мире равных существ; деревья, камни, олени, вороны и люди - все имели равное положение, как члены одного сообщества. Когда индеец убивал оленя, медведя, или лосося, их смерть не означала доминирования человека в природе. Скорее, убийство понималось как дар пищи или меха, полученный человеком от животного. Лосось или олень разрешили человеку убить их, и в соответствии с правилами экономики дара, охотник принимал обязательство обращаться с животным (даром) с уважением. Животные, как считалось, приняли бы ответные меры, если с ними не обращались уважительно, и множество табу в отношении животных сохранялись, укрепленные этой верой. Таким образом, правила экономики дара предотвращали расточительность и ограничивали добычу животных.25

У прибрежных народов особенно хорошо был сформулирован такой аспект экономики дара, как уважение к красной рыбе. По вере коренных американцев, лосось был расой сверхъестественных существ, которые жили под морем в пяти больших домах. Каждый вид - горбуша, кета, кижуч, нерка и чавыча - жил в отдельном доме. Во время пребывания под морем люди лосося принимали человеческий облик. Каждый год, однако, по приказу своего короля люди лосося надевали серебряные кожи и представали перед индейцами, как монарший подарок. Племя обращалось с первым пойманным в году лососем с уважением, подобающим королевскому послу. Его приветствовали сложной церемонией, предназначенной продемонстрировать ценность полученного племенем подарка.26

От центральной Британской Колумбии до северной Калифорнии и вглубь континента до реки Лемхи в штате Айдахо племена проводили «Церемонию Первого Лосося». Каждое племя имело свои собственные уникальные ритуалы, но в общем случае церемония включала особую обработку первой рыбы и ритуал её умерщвления, завершавшиеся жаркой лосося и общим пиршеством. Первого лосося помещали на новый поднос из коры кедра, украшали перьями, и убивали специальным ножом, сделанным из раковины мидии. Пока его несли, голову рыбы всегда держали направленной вверх по течению, выказывая тем своё особое уважение. Во время церемонии люди произносили речи, умоляя лосося возвратиться к королю с благоприятным сообщением о внимании, оказанном посланцу монарха.27 В конечном счете, приготовленную рыбу делили между всеми членами племени, кроме тех, кого считали нечистым. После того, как лосось был съеден, племя завершало цикл дара, бережно возвращая кости рыбы в реку. Индейцы полагали, что лосось бессмертен. Если они возвращали все кости в реку, рыба воссоздавала себя и уходила к своему большому дому под морем до следующего года.28

Легко понять, как из жизненного цикла лосося индейцы получили концепцию его бессмертия. Каждый год они наблюдали за лососем, мигрирующим вверх по реке; потом они видели тела отнерестившейся рыбы, дрейфующие вниз по течению мимо их деревни назад, к морю. И всё же на следующий год живой лосось возвращался в реку.

«Церемония Первого Лосося» возобновляла и укрепляла веру в то, что лосось сохранит своё изобилие, если отнестись с уважением к его дару. Как ритуальный обмен услугами и обязательствами между равными сторонами, церемония усиливала связь людей и лосося. Но церемония была чем-то большим, чем просто ритуал. Обмен подарками между лососем и человеком - предоставление продовольствия в обмен на почтительное обращение - фактически обеспечивал непрерывную поставку продовольствия для коренных американцев. Заставляя людей уважительно обращаться с лососем, церемония закрепляла поведение, которое минимизировало траты и уменьшало шанс избыточной добычи ресурса. И потлач, и «Церемония Первого Лосося» иллюстрируют, как северо-западные индейцы объединили концепцию дара и биологию тихоокеанского лосося в жизнеспособной экономике до контакта с европейцами.

Индейцы умели внимательно наблюдать за природой, и я подозреваю, что потлач, с его массовыми подношениями и экономика дара могли быть подсказаны щедрым даром лосося естественной экономике рек. Потлач несёт в себе замечательное соответствие циклу жизни тихоокеанского лосося. Юные лососи мигрируют к морю, где они пасутся на пастбищах океана и накапливают биологическое богатство в быстро растущих телах. Зрелый лосось возвращается в родной поток и, в оргии рождения и смерти, отдает своё тело - своё накопленное богатство – реке своего рождения. В результате, здоровая популяция лосося перемещает питательные вещества из океана в водораздел. Подарок лосося приносит пользу целой экосистеме, включающей по крайней мере двадцать две разновидности млекопитающих и птиц, которые питаются плотью лосося, типа медведей, орлов, и даже небольшого зимнего крапивника.29 Распадающиеся тела освобождают питательные вещества назад - в реку и окружающий лес. Когда медведь вытаскивает лосося из реки и оставляет несъеденную часть под кедром, рыба удобряет кедр, который в свою очередь затеняет поток и сохраняет его прохладу для молоди лосося. Экономика подарка аборигенов Северо-Запада находилась в фундаментальной гармонии с собственной экономикой природы.


Первое управление лососем

Тихоокеанский лосось, среда его обитания и основанная на лососе экономика даров развивались вместе несколько тысячелетий. В ходе этого эволюционного процесса аборигены развивали знание, навыки и технологии эффективного лова рыбы. Одновременно они создали набор обычаев, ограничивающих её лов. Полезно было бы подумать о технологиях индейцев и их культуре, как о системе управления лососем. Эта система обеспечила жизнеспособность экономики, базировавшейся на лососе в течение, по крайней мере, полутора тысяч лет в южных областях и в течение более 4 тысяч лет ближе к центру области его распространения.

Северо-западные индейцы разработали много способов добычи лосося. Они ловили тихоокеанского лосося крюками, острогами, копьями, сетями, плотинами и ловушками разнообразных конструкций. Но разные орудия имели одну общую особенность: все они делались из природных материалов. В то время как технологии позволяли индейцам ловить рыбу, в которой они нуждались, их обычаи, церемонии, мифы и табу создали систему управления, которая определяла и ограничивала масштабы лова.

Например, индейцы использовали сухожилие кита и плетеные волокна растений, включая бычью водоросль, внутреннюю кору кедра и стебли крапивы, чтобы делать сильные лески и ткать различные типы сетей.30 В устье Колумбии люди племени чинук ловили рыбу береговыми неводами, сделанными из этих материалов. По словам Джеймса Свана, который жил вблизи устья Колумбии в 1852 году, люди чинук ловили рыбу сетями, начиная «с пика паводка, как только поток начинает убывать.... Два человека входят в каноэ, на корме которого намотанная на раму сеть.... Она потом кидается в воду, ближе к берегу, где поток не очень силен. Буксировочный фал с деревянным поплавком, привязанным к нему, бросается третьему лицу, которое остается на берегу, и немедленно двое в каноэ налегают на весла, чтобы завести её в быстрый поток как можно быстрее, и все время вытравливают сеть. Когда она вся вытравлена, они гребут к берегу, быстро привязав конец другого буксира к каноэ... Тянут все вместе».31 Индейцы чинук обычно ловили достаточно лосося своими неводами, чтобы выжить. Так как неводами можно было ловить рыбу только в малой части ширины реки, они не уменьшали огромную производительность Колумбии.

Хотя невода были важны, плотины были намного более значимым и эффективным средством лова. Их использовали культурные группы всего Северо-Запада. На меньших реках одиночки или семьи ставили участки плотин, но на больших реках общины строили и использовали плотины коллективно. Поскольку плотины блокировали потоки полностью, была возможность выловить всё стадо лосося. Но племенные обычаи, связанные с использованием плотин, устраняли эти проблемы, создавая эффективную систему управления. Плотина могла означать зиму изобилия или голодания для всей деревни, поэтому члены племени часто сопровождали её строительство большой церемонией и религиозным ритуалом. Весь процесс возведения и использования плотины проходил под руководством вождя племени или шамана.

Рыболовная дамба Кепел, построенная племенем юроков на реке Кламат в Калифорнии демонстрирует глубокое переплетение ритуалов, религии и рыбацких технологий. Легенда племени описывает первоначальный выбор участка для плотины Кепел – чуть выше крутого изгиба реки, на широком плёсе. Воуг, древние предки юроков, пробовавшие строить плотину в разных местах, методом проб и ошибок определили, что участок Кепел был лучшим. Юроки имели табу, запрещавшее лов первой рыбы, шедшей на нерест летом, но как только они убеждались, что лосось возвратился в изобилии, шаман, а в действительности комбинация главного механика, священника и менеджера лосося, сообщал о начале строгого ритуала строительства плотины. Сначала шаман выполнял очищающие обряды: отмечал участок будущей плотины, постился, избегал смотреть на женщин, и читал молитвы деревьям, которым предстояло стать бревнами. Потом рабочие нескольких деревень рубили деревья, необходимые для различных частей плотины. Когда весь материал для постройки был собран, шаман отдавал приказ начинать строительство.

Согласно традиции юроков, плотину следовало построить за десять дней и использовать в течение ровно десяти дней; потом её разрушали. Причины такого самоограничения неясны, но результат очевиден. Период лова, ограниченный десятью днями, позволял лососю пройти вверх по течению, туда, где его могли выловить жители других деревень, также строившие плотины. И что более важно, была гарантия, что часть рыбы достигнет нерестилищ и даст жизнь новому поколению.32

Коренные жители северо-запада обладали навыками, технологиями и знаниями, позволяющими им успешно ловить лосося в устьях и руслах рек, и даже вблизи океанских берегов. Мы сегодня обладаем недостаточными знаниями, чтобы судить о ходе развития промысловых технологий, но сведения, которыми мы располагаем, убедительно свидетельствуют о том, что индейцы научились жить, не истощая окружающей среды. Их основанное на лососе хозяйство, своей эффективностью в немалой степени обязано вере аборигенов в то, что рыба - родственная душа, с которой необходимо поддерживать доверительные отношения. Экономика дара укрепила взаимодействие между человеком и лососем. Подношения, полученные от океанских родственников, принимались с уважением. Мироощущение аборигенов привело к созданию социального механизма, который антрополог Ричард Нельсон называет идеологией ограничения. Индейцы табуировали бесконтрольное использование технологий33. Разрушение плотины Кепел после десяти дней лова рыбы иллюстрирует практическое действие идеологии ограничения. Происхождение многих механизмов, сдерживающих потребление основного ресурса, остается для нас не до конца ясным. Очевидно, что доисторические рыбацкие хозяйства сталкивались и решали те же проблемы разумной достаточности, которые возникают перед менеджерами современной рыбной промышленности.34

Пока экономика дара и система управления лососем развивались, индейцы, несомненно, делали ошибки, которые вели к избыточной добыче, краху источников продовольствия и голоданию. Археологи раскрыли прямое свидетельство такой «ошибки» в куче отходов доисторических алеутов на острове Арнчитка, Аляска. Охотники-аборигены, очевидно, выбили морскую выдру на Алеутских островах, что привело к размножению морского ежа - главной добычи каланов. Избыток морского ежа стал причиной исчезновения водорослей, из-за чего рыба покинула прибрежные воды. Анализ пищевых остатков показал резкое изменение рациона питания. Доминировавших ранее калана и рыбу сменили морские ежи и другие беспозвоночные.35 Подобные, изменения в структуре морского сообщества, спровоцированные человеком, произошли в Калифорнийском заливе в конце девятнадцатого столетия.36

Память о таких ошибках передавалась из поколения в поколение, со временем приобретая форму мифов, религиозных ритуалов и табу, которые предотвращали избыточную добычу, ведущую к экологическим и социальным катастрофам. Основой праздника первой рыбы была вера в то, что король лососей мог запретить своим подданным входить в реку, если к рыбе не относились с должным уважением. Эта вера отражала прошлый опыт, который включал в себя естественные провалы в заходах лосося и результаты избыточного вылова рыбы. 37

Уроки, полученные путем проб и ошибок, вылились в различные механизмы удержания объёмов добычи в пределах естественной производительности рыбы. Некоторые механизмы, вроде ограничения времени лова рыбы, разделения рыбацких участков и разностороннего развития экономики, имеют аналоги и в современной индустриальной экономике, но фундаментальная вера в одушевленность всего сущего, была уникальной верой коренных американцев.38 Для индейцев естественный мир был сообществом родственных духов, с которыми люди могли поддерживать выгодные отношения, чтобы гарантировать непрерывную поставку продовольствия. Непочтительность могла настраивать духов животных против людей. Например, индейцы пуйаллуп на Пьюджет-Саунд полагали, что кета заберет душу расточительного человека в свой дом под морем и убьёт её.39 Опасение возмездия помогало установить самоограничения, которые уменьшали вероятность перелова.40

Писатель Мари Жирадо Бек пересказала историю тлинкитов, иллюстрирующую веру в то, какую огромную власть животные имели над людьми, обращавшимися с ними непочтительно. История эта произошла в деревне, люди которой несколько лет наслаждались богатыми уловами лосося. Сытые времена ослабили веру людей, и они стали их пренебрегать традиционными табу. Однажды четыре мальчика поплыли на каноэ к близлежащему потоку ловить рыбу. Лосося было в избытке, ребята развели костер и начали нагревать камни, чтобы приготовить на обед свой улов. Скоро они так увлеклись удачной рыбалкой, что, вылавливая все больше и больше рыбы, в азарте не заметили, как бросили на горячие камни живую рыбу. Когда рыба корчилась, мальчики смеялись. Один из них даже бросил на камни лягушку только лишь для того, чтобы помучить её. Из-за своих непочтительных действий к животным эти мальчики умерли, но духи продолжали мстить. Умерли и другие дети, и вся деревня находилась в опасности. Когда смерть шамана племени, наконец-то успокоила духов, деревня была спасена, но люди поклялись никогда больше не обращаться с животными непочтительно.

Сравните эту историю раскаяния в растрате и непочтительности с первыми днями коммерческого лова рыбы в начале двадцатого столетия. Во время нереста рыбацкий флот так переполнял рыбой консервные заводы, что груды её накапливались, пока она не начинала гнить. Тогда её сгребали назад в реку. Такое преступное отношение к лососю было невозможно в культуре, связывающей людей и лосося личными отношениями, в культуре, люди которой считали лосося ценным даром, требующим должного уважения.

К началу девятнадцатого столетия индейцы северо-запада построили здоровую экономику и богатую культуру, полностью приспособленную к местным климатическим условиям, продовольственным ресурсам, ландшафтным особенностям и природным материалам. Но пришли перемены. Подобно не услышавшей шума приближающегося наводнения семье, с рассказа о которой мы начали эту главу, индейцы не смогли расслышать грохота новой культуры, пересекающей континент. Они не уловили ветра перемен, а когда оторвали взоры от привычных дел, то увидели, что противостоят новой культуре. Она оказалась настолько мощной, что приспосабливаться к местным условиям не намеревалась. Когда новая культура со своей экономикой заполонила северо-запад, она изменила экосистемы региона значительно мощнее, чем самое сильное наводнение из древнего озера Миссула.
























ГЛАВА 3


Новая цена Земли и Воды

Зачастую после недель серых, тусклых дней и дождя январь дарит пару дней, столь редких на тихоокеанском Северо-Западе - солнечных и ясных. Этот контраст делает их особенными. В один из таких солнечных январских дней из Корваллис, штат Орегон, я направился на запад, чтобы делать то, что делаю часто, когда приходиться принимать трудное решение - я шел смотреть на реку. Давно уже забыв о том, что меня волновало, почему мне был нужен покой и одиночество реки, в тот день я обнаружил, что нахожусь на реке Олси, наблюдая, размышляя, позволяя потоку и ритму реки прояснить мои мысли.

Серо-зеленая вода Олси спокойно скользила по скальному дну. Утренняя тишина была бы полной, если бы не нежное журчание реки, разрезаемой ветвями склонившейся ольхи. Несколько минут прошло прежде, чем я понял, что делю это место на реке с кем-то ещё. Сначала я увидел его уголком глаза: светлое пятно под поверхностью воды перемещалось вверх по течению и затем дрейфовало назад. Я сфокусировал на нем взгляд, и силуэт чавычи постепенно вырисовался в темной воде. Она дрейфовала вниз по течению и затем, с легкостью изогнув хвостовой плавник, выстреливала назад, к верхней полке скального дна. Но это было в конце января, а чавыча обычно заканчивает метать икру в Олси в конце декабря. Эта старая самка была живым примером биологического разнообразия лосося.

Я наблюдал за большой самкой чавычи и думал о том, что пережил её вид с того времени, как прибыли евроамериканцы со своими переплетениями сетей и крюков, заготовкой леса, сплавными плотинами, ГЭС, ирригацией и загрязнением воды. Я думал о высокомерии людей, которые в 1915 году попытались улучшить природу, построив плотину через Олси в нижней части водораздела, и закрыв всем лососям, кроме немногих, проход в верхнюю часть реки для нереста. Большая часть рыбы была выловлена у плотины, и её икра была отправлена на рыбоводные заводы для инкубации. Немногие мальки спаслись, но так или иначе предки этой чавычи сохранили нить жизни, тянущуюся из поколения в поколение.

Я продолжал наблюдать за чавычей. То, что она делала, продолжает удивлять и озадачивать меня каждый раз, когда я вспоминаю об этом. Она плыла вверх по течению, переворачивалась на бок, и билась о твердое скальное дно типичными движениями построения кладки. Я задавался вопросом: “Какой инстинкт привёл её сюда, сказал ей, что здесь то самое место, до которого она могла идти, и заставил биться насмерть об эту неприступную скалу? Может быть, это место было правильным, но только столетием раньше? Как выглядел этот участок реки сто лет назад, прежде чем деревья были вырублены и прежде, чем лосось был «защищен» рыбоводными заводами?»

Наблюдение за этой единственной самкой совсем не было похоже на наблюдение за лососем, делающим нормальную кладку. Каждый раз, когда она переворачивалась и билась уставшим телом о скалу, на меня накатывало ощущение неотвратимости. Она упорно пыталась осуществить генетический план, который несла в своей крови, костях и плоти в течение четырех или пяти лет. Цель всей её жизни заключалась сейчас в том, чтобы протянуть нить жизни к следующему поколению, нить, которая соединит её потомство с десятью тысячами лет жизни предков. Это было её миссией, и всё же каждый раз, когда она начинала обыскивать этот голый участок речного дна, нить становилась всё слабее. Эта борьба была наглядным противоречием. Она демонстрировала движущую силу инстинкта выживания и, в то же время, уязвимость естественного воспроизводства перед лицом изменений, сотворенных людьми.

Борьба этой самки лосося была трагедией одиночки. На большой картине её битва не значила много. Она не была частью большого, зашедшего на нерест стада. Но в то же время она воплощала собой биологическое разнообразие, которое хранило лосося тысячелетиями.

С тех пор, как евроамериканцы прибыли на Северо-Запад, вера в то, что экосистемы можно упростить и контролировать, руководила их отношениями с лососем. Мало того, что разнообразие игнорировалось при управлении водоразделами и рыбой, люди даже вели борьбу с ним. Программы рыбоводных заводов, регулирование уловов и разрушение среды обитания – всё это уменьшало биологическое разнообразие лосося.

Когда люди пытаются управлять экосистемой, им приходится решать, что будет жить, а что умрет. Они должны определить, какой лосось является «жизнеспособным», а какой - нет. На протяжении большей части прошлого столетия жизнеспособность измерялась исключительно экономическими показателями.1 С точки зрения экономической перспективы эта самка считалась нежизнеспособной. Она не принадлежала основному стаду, которое обеспечивает рыболовство и преобразуется в наличные деньги. Но она была важной частью биоразнообразия чавычи в реке Олси, и хотя она была бесценна для естественной экономики лосося, оценивала её индустриальная экономика. Индустриальная экономика стала последним арбитром её жизнеспособности.

Пока я наблюдал за чавычей, исполняющей бесплодный танец рождения, завершающий её жизнь, мне припомнилась история, которую я читал об индейских танцорах духа. Властью своего танца они пытались вернуть культурные обычаи предков и исчезающий образ жизни.

Конфликтующие экономики

Тысячи лет индейцы использовали природные ресурсы лесистых равнин и рек. Хотя использование ими ресурсов не приводило к таким глобальным изменениям ландшафта, которые последовали за приходом евроамериканцев, индейцы широко использовали огонь для формирования растительности и экологии лесов и прерий. Они делали это, чтобы увеличить рост съедобных растений типа камас или привлекать оленя и лося к молодой растительности на местах пожарищ.2

Прибыв на тихоокеанский Северо-Запад, первый евроамериканец нашел землю и воду, изобилующую, казалось бы, неистощимыми ресурсами. Первые поселенцы полагали, что это естественное изобилие было частью нетронутой, дикой природы, но в действительности они находились в мире, сформированном и управляемым руками человека. Это управление было частью жизнеспособных отношений между естественными экосистемами региона и экономикой даров индейцев. В большинстве областей Северо-Запада это были, прежде всего, отношения между индейцами и одним из основных ресурсов - лососем.

Тысячи лет строились эти отношения. Но вскоре после прибытия евроамериканцев другая экономика, другое мировоззрение и другой набор правил пользования природными ресурсами изменили издавна существовавшие порядки. Первые бледнокожие люди на плавающих островах желали меха и рыбу в обмен на невиданные новые инструменты. Потом индейцы умирали от странных болезней, над которыми их шаманы не имели никакой власти. Стойки для сушки лосося и потлач вскоре заменили шумные консервирующие машины и управляемая деньгами рыночная экономика. Лосось больше не был подарком от всесильного короля лосося, он был товаром - бесхозным богатством, доступным любому, кто желал его взять. Меньше чем пятьдесят лет новая, абсолютно чуждая экономика и культура, видевшая в природе склад, заместила экономику индейцев и их взгляд на природу, как на сообщество. Сначала индейцы пробовали приспособиться к ситуации и работали, чтобы снабдить консервирующие механизмы лососем. Но лов рыбы для пропитания не давал преимуществ в условиях новой рыночной экономики, и старая экономика подарка индейцев разрушилась. В конечном счете, рыбаки-аборигены были в значительной степени заменены белыми поселенцами.

Когда евроамериканцы прибыли на Северо-Запад, индустриальная экономика перевела стрелки часов совместной эволюции назад, к нулю, отбросив в сторону все, что было изучено с тех пор, как люди выловили первого лосося в Милликен или Даллес. С прибытием белых людей отношения между лососем и людьми стали складываться заново в контексте новой экономики и по новым правилам. Индустриальная экономика не подстраивалась к естественной экономике лосося; вместо этого она настаивала на новых правилах, новых верах и новых технологиях, не попадающих в естественный ритм природы Северо-Запада. По мере того, как она захватывала власть, происходил переход: от рыбаков-аборигенов и улова ради пропитания - к некоренным рыбакам и промышленному лову, от сбора дара продовольствия - к увеличению прибыли. Как следствие, лососю пришлось столкнуться с совершенно новыми трудностями.

Во всем мире рыбаки-аборигены заменялись и заменяются новым классом рыбаков, работающих по правилам индустриальной экономики. Когда увеличение прибыли становится доминирующей целью, разнообразная и трудоемкая рыбная ловля, которую ведут местные общины рыбаков, обычно заменяется дорогой техникой, управляемой несколькими людьми и отдаленным централизованным бюрократическим аппаратом.3 Эта замена ослабляет обратную связь между рыбой и рыбаками, делая фактически невозможным создание устойчивых, жизнеспособных отношений между рыбой и индустриальной экономикой.

На Северо-Западе, например, если племя добывало слишком много лосося на реках своей территории, оно получало дополнительные запасы продовольствия и, возможно, престиж большого потлача. Но, если перелов продолжался, в какой-то момент времени срабатывала отрицательная обратная связь: племя сталкивалось с уменьшением захода лосося и возможно - с голодом. Во время развития индустриального рыболовства в конце девятнадцатого столетия размеры уловов определяли далекие рынки, которые создавали атмосферу конкуренции. Она не стимулировала рыбаков ограничивать лов, беспокоясь о будущих уловах, совсем наоборот. Эта ситуация вызвала общую трагедию.4 Если один рыбак ограничивал свой улов, беспокоясь о будущем, он лишь оставлял больше рыбы тем, кто стремился увеличить добычу, и получить большую прибыль в ближайшее время. Конечным результатом было стремление каждого выловить как можно больше рыбы в кратчайший срок. Как только легенды и табу, которые регулировали использование индейцами лосося, были разрушены и заменены мифом неистощимого изобилия, рыбаки получили свободный доступ к рыбе, немного или вовсе никак не ограниченный и не регулируемый.

Кроме того, в условиях управляемой рынком индустриальной экономики последствия перелова сказывались на местных рыбаках, а выгоды в значительной степени пожинались предпринимателями в Лондоне, Нью-Йорке, и других финансовых центрах. Удаленность от тихоокеанского Северо-Запада и мобильность капиталов изолировали их от последствий перелова. Они относились к региону исключительно как к колонии, источнику сырья для восточных рынков и промышленности.5 Когда рыбоконсервная промышленность истощала запасы рыбы на одной реке, далёкие предприниматели просто перемещали свои заводы на другие реки, к другим запасам лосося. Некоторые консервные заводы сразу строились на баржах, чтобы облегчить такие перемещения. А социальные последствия - исчерпанные запасы лосося и безработные рыбаки - доставались местным общинам.

У новой индустриальной экономики был неуёмный аппетит и на другие ресурсы. Пока водоразделы региона использовали аборигены, их воздействие на среду обитания лосося было, вероятно, незначительно. Недавно прибывшие пионеры и предприниматели напротив, всецело эксплуатировали все экономические ресурсы водоразделов, охотясь, развивая горную промышленность, заготовку леса, выпасая домашний скот и развивая ирригацию. В результате, лосось вошёл в прямой контакт с индустриальной экономикой по всей цепочке сред обитания, из которых состоит его экосистема - с заготовкой леса и горнодобывающей промышленностью в истоках, с сельским хозяйством ниже по течению рек, с городами и промышленностью в широких аллювиальных равнинах и устьях, и наконец, с загрязнением и крупномасштабным ловом рыбы в океане. Одна из главных сторон проблемы лосося, тогда и сейчас состоит в том, что существует не одна какая-то угроза их существованию, а непрерывный их ряд - почти в каждой точке обитания, в течение всего жизненного пути. В каждой точке контакта с индустриальной экономикой, от истоков до моря, лосось ведёт безнадёжную борьбу за среду обитания.

Хотя первые пионеры Северо-Запада полагали, что лосось неистощим, непрерывное уменьшение рыбных запасов в течение последних 100 лет сделало слишком очевидной их уязвимость перед индустриальным развитием, чтобы её игнорировать. Осознание проблемы, однако, не привело к её решению. Фактически, индустриальная экономика и её мировоззрение настолько доминируют в нашей культуре, что наши попытки восстановить лосося неизбежно формировались в соответствии с её принципами, а значит - наши усилия часто находились в противоречии с естественной экономикой. Например, вера в то, что рыбоводные заводы помогут обойтись без большей части периода пресноводной жизни лосося и устранят потребность в здоровых реках, позволила экосистемам приречной зоны деградировать дальше. Там, где рыбоводные заводы считаются главным источником воспроизводства, к рекам относятся, как к простым трубопроводам, по которым юный лосось следует к морю после того, как его выпускают из бетонных водоемов. На индустриально высокоразвитой Колумбии теперь даже простой путь к


Таблица 3.1. Характеристики природной и индустриальной экономик


Индустриальная экономика

Природная экономика

Политическое разграничение территорий (страны, штаты, области, города, частные владения)

Разграничение территорий на водоразделы (устье, основное русло, притоки, ручьи, озера,)

Политические разделы конкурируют и часто конфликтуют из-за владения, использования и распределения ресурсов. Водоразделы зачастую разрезаны политическими границами.

Лососёвые и среда их обитания вовлечены в родственные отношения. Границы диктуются биофизическими связями. Водоразделы неделимы.

Инфраструктура индустриальной экономики видима и узнаваема, а её функции в целом понятны – дороги, плотины, города, фабрики и т. д.

Инфраструктура естественной экономики видна лишь частично, её функции слабо понимают даже специалисты.

Индустриальная экономика движима ископаемым топливом и требует аккумуляции капитала.

Естественная экономика движима энергией солнца и нуждается в репродуктивности.

Индустриальная экономика предпочитает большие, централизованные производства (заводы/фабрики), что ведет к созданию биологических и технологических монокультур.

Естественная экономика предпочитает производство, рассеянное по нескольким небольшим группам (стада лососей), что увеличивает разнообразие

В биологических монокультурах плодовитость, изобилие поддерживается использованием пестицидов, удобрений и гибридов, произведенных вне экосистем.

Плодовитость, изобилие поддерживается внутренними процессами экосистем, включая массовый перенос питательных веществ из моря в истоки рек в телах лососей.

Индустриальная экономика линейная и добывающая, производящая продукцию.

Естественная экономика циркулирует и возобновляется, развивая репродуктивность.

Индустриальная экономика вырабатывает отходы – токсичные, и отходы неполной переработки ресурсов.

В естественной экономике нет отходов, ресурсы используются полностью.

Водоразделы разделены разными отраслями экономики: горнодобыча, лесная промышленность, животноводство, сельское хозяйство, транспорт, промышленное использование воды, захоронение отходов и т.д. Каждая отрасль действует независимо от другой.

Для лососей водораздел – это лабиринт взаимосвязанных сред обитания.

Реки перестроены, упрощены и контролируются человеком, удовлетворяя его нужды.

Реки – это комплекс и лабиринт взаимосвязанных сред обитания, к которым лососи адаптировались, используя разнообразные жизненные циклы.


морю слишком опасен из-за плотин в основном русле реки, поэтому молодь из рыбоводных заводов загружают в баржи и на них отправляют к устью реки. Принципы индустриальной экономики повлияли и на проекты восстановления рек, в которых часто пытаются «проектировать» специальные участки обитания лосося вместо того, чтобы восстановить естественные процессы приречной зоны, создающие и поддерживающие среду обитания лосося на всём протяжении их жизненного пути. Эти программы в лучшем случае сделали мало, чтобы остановить исчезновение лосося и, в худшем случае, внесли в это свой вклад.

Корни проблемы лосося - в столкновении экономик двух типов: индустриальной и естественной. Экономика подарка индейцев создала жизнеспособный баланс с естественной экономикой. В конечном счете, индустриальная экономика тоже будет вынуждена искать баланса с естественной экономикой тихоокеанского Северо-Запада. Как показала эрозия почв, разорившая засушливые районы на западе США в 1930-ые годы, если потребности экосистем игнорируются слишком долго, за это приходится платить большую цену. Чтобы остаться производительной, индустриальная экономика Северо-Запада должна будет выйти из конфликта с естественной экономикой и искать способы достижения баланса с ней.6

Главным препятствием, мешающим этим двум экономическим системам достигнуть баланса, является тот факт, что они по-разному представляют себе будущий мир, стремятся к разным целям и каждая имеет свой принцип действия. Индустриальная экономика поощряет индивидуализм, потребление, масштабность и упрощение естественных систем, в то время как здоровье естественной экономики основано на взаимозависимости, возобновлении, рассеянном производстве и разнообразии. Но центры организации в индустриальной экономике - города, железные дороги, шоссе, линии электропередачи, фермы, фабрики, порты и торговые центры - ясно видны нам и знакомы. Не нужно иметь ученую степень в экономике, чтобы понять, каким образом они работают на индустриальную экономику. А вот центры производства естественной экономики - поймы, грунтовые воды, заболоченные земли, прибрежная растительность, область аллювиальных потоков и естественные события, такие, как, например, оползни, которые организуют структуру водоразделов - не очевидны ни для кого, кроме экспертов. Но даже они не полностью понимают или не имеют единого мнения о том, каким образом особенности организации водоразделов вносят свой вклад в здоровую, естественную экономику.

Простое сравнение индустриальной экономики и природы - первый шаг к пониманию корней их конфликта, первый шаг в поиске путей к их гармонии (см. Таблицу 3.1). Индустриальная экономика организует пространство по принципам политической иерархии, включающей государства, округа, городки, города, и владельцев собственности. Соединенные Штаты разделены на сектора, ограниченные прямыми линиями и иногда представляющие собой идеальные квадраты. Это деление не зависит от природных особенностей. Для лосося же естественный логический способ организации пространства - деление на водоразделы. В индустриальной экономике политические организации зачастую работают над достижением противоположных целей. Например, штаты могут требовать конфликтных прав на использование и распределение ресурсов - особенно таких, как лосось и вода, которые движутся через политические границы. В естественной же экономике лосось своим жизненным циклом и видовым распределением объединяет экологические процессы водораздела.

Индустриальную экономику приводит в движение ископаемое топливо, в то время, как естественную экономику - солнечная энергия. Индустриальная экономика мотивируется стремлением накопить капитал, а в естественной экономике мерой успеха является выживание и воспроизводство.

В индустриальной экономике лосось обретает ценность только, если его достали из океана, поместили в банку и превратили в деньги - поездка в один конец, делающая упор на производство. В естественной экономике лосось имеет ценность, если его гены вносят вклад в выживание следующего поколения. Это - подход с акцентом на воспроизводство.

Индустриальная экономика производит отходы: токсичные отходы, а также худшую, но и менее очевидную форму «отходов» - недоиспользование ресурсов. В природе перерабатывается все, отходов нет. Есть люди, которые говорят о «потере» не срубленных старовозрастных деревьев, о «потере» воды, утекшей к морю, или о «потере» лосося, который избежал рыбацких сетей и дошел до нерестилищ. Они выражают ценности индустриальной экономики.

Наша промышленность предпочитает производство на больших, централизованных заводах, специализирующихся на выпуске технологических и биологических монокультур: например, сборочные линии по производству тысяч идентичных автомобилей, фермы, выращивающие тысячи акров одного и того же гибрида кукурузы или пшеницы, и больших рыбоводных заводов, производящих генетически однородного лосося. Самая большая проблема индустриальных и биологических монокультур состоит в том, что они не умеют приспосабливаться к изменениям окружающей среды. Наиболее известная технологическая монокультура, пожирающий топливо автомобиль, не смогла справиться с топливными нехватками 1970-ых. Его неспособность ответить на изменения в окружающей среде открыла американский автомобильный рынок иностранным конкурентам. В случае с лососем, выживаемость монокультурной рыбы, выпущенной из рыбоводных заводов, приблизительно вдвое меньше, чем у её диких кузенов после попадания в естественную среду. Производство в природе предпочитает рассеянные репродуктивные единицы: в данном случае - тысячи имеющих индивидуальный генетический рисунок стад лосося.

В индустриальной экономике водораздел не рассматривается, как нечто неделимое. Для неё это набор сфер независимых экономических интересов; например, лесоперерабатывающая компания требует деревьев, фермер требует воды, а фабрика требует электроэнергии. Хотя сферы интересов обычно пересекаются в каком-то месте или времени, работают они так, как будто не зависят друг от друга и от экологических процессов, поддерживающих экосистему. С точки зрения лосося водоразделы - сложные лабиринты связанных сред обитания. Чтобы использовать их полнее, виды, стада и популяции лосося развили богатое биоразнообразие.

Различия между индустриальной экономикой и естественной экономикой региона повлекли за собой тяжелые последствия для лосося. Со своей исключительной нацеленностью на прибыль и эффективность индустриальная экономика быстро захватила власть на Северо-Западе. Мощные рыночные силы добрались до эксплуатации водоразделов и неосторожно разрушили экологические связи между рыбой и её средой обитания.7 Деградация водоразделов и экосистем регионов была не следствием особой недоброжелательности к лососю, а следствием каждодневных действий индустриальной экономики и мировоззрения, порождаемого ею.

Чтобы проиллюстрировать власть этого подхода, взгляните, как менеджеры лосося оценивают успех своей работы. Начиная с развития индустриальной экономики, успех управления рассчитывался прямо - в экономических или производственных показателях: фунты выловленной рыбы, розничная и оптовая стоимость улова, число проданных лицензий, количество дней лова и число рыбы, выпущенной рыбоводными заводами.8 В своём исследовании калифорнийской рыбной промышленности Артур Мак-Эвой подчеркнул преобладание экономических интересов над экологией при управлении рыболовством: «Экономическое бедствие было стимулом для действий общества, а экономика собрала их плоды...Реальная же причина истощения - социальные проблемы, возникшие в рыбной промышленности из-за разрушения экологии и социальные силы, которые поддержали Гоббсовскую* борьбу всех против всех, в которую были вовлечены рыбаки - совсем не была учтена».9 А поскольку мы привыкли управлять только тем, что можем измерить, менеджеры лосося сосредоточили своё внимание на немногих экономических показателях, и игнорировали ухудшение экосистем, от которых зависит лосось.

В итоге, евроамериканцы рассматривают водоразделы с позиции выгод индустриальной экономики, исключительно в экономических показателях. Такой взгляд идёт рука об руку с верой пионеров девятнадцатого века в то, что их судьба и обязанность - управлять природой и использовать её только в своих целях. С их точки зрения прогресс был неразрывно связан с изменением природы по желанию людей. А если это было желание заработать как можно больше денег, все остальные соображения – такие, как сохранение лесов для будущих поколений и красота нетронутой природы - считались второстепенными. Этот подход, вкупе с индустриальной экономикой, понизил значение всех природных ресурсов, включая лосося и даже воду, которая текла в великих реках Северо-Запада, до статуса предметов потребления или инструментов, стоимость которых оценивалась только экономической выгодой. Превращение ресурсов в товар и господство экономических оценок затруднило признание и принятие ценностей естественной экономики и взгляд на водоразделы с точки зрения лосося.

Ненасытный аппетит индустриальной экономики вместе с убеждением, что человек должен управлять природой, в конечном счете, вёл к истощению лосося на всем тихоокеанском Северо-Западе. Мы должны изучить уроки заблуждений, вплетенные в эту историю уничтожения, если желаем найти баланс между естественной и индустриальной экономиками и возродить лосося. В следующих трёх главах рассматривается, как индустриальная экономика и её мировоззрение уничтожали лосося разрушением среды его обитания (Глава 4), переловами (Глава 5) и с помощью рыбоводных заводов (Глава 6).


  • Гобсс Томас (1588-1679) – англ. философ-материалист. Защитник теории общественного договора. Создатель теории механистического материализма. Считал, что государство – результат договора между людьми, положившего конец естественному состоянию «войны всех против всех».


ГЛАВА 4


Индустриальная экономика приходит на Северо-Запад

В понедельник, 12 августа 1805 года капитан Меривезер Льюис с тремя своими людьми достиг истоков реки Mиссури. Один из членов группы, Хью Мак-Нил, стоял, поставив ноги на оба берега Mиссури и благодарил Господа за то, что дожил до момента, когда смог перешагнуть могучую и казавшуюся бесконечной реку. Льюис со своей небольшой группой перевалил через Великий Водораздельный Хребет Скалистых гор и двинулся вниз по Хорзшу-Бенд, притоку реки Лемхи. Позже Льюис освежился у чистого, холодного ручья и сделал в дневнике запись: «Здесь я впервые попробовал воду Великой реки Колумбии».1

На следующий день группа, двигаясь по тропе в долину Лемхи, время от времени замечала индейцев шошонов. В тот же день около шестидесяти воинов выехали прямо навстречу исследователям. Льюис вышел вперед невооруженным и приветствовал шошонов, изо всех сил демонстрируя радушие. «Обе стороны подошли друг к другу, - написал он, - и [мы] обнимались и пачкались жиром и краской, пока я основательно не был утомлен национальными объятьями».2 После того, как Льюис и его люди выкурили с индейцами трубку и сообщили, что не ели весь день, индейцы дали им сухие лепешки с виргинской вишней и канадской иргой, немного мяса антилопы и куски лососины. Льюис написал: «Это был первый лосось, которого я увидел, и который совершенно убедил меня, что мы находимся у берегов Тихого океана».3 Когда Меривезер Льюис пришел на тихоокеанский Северо-Запад, его встретили пищей, приготовленной из тихоокеанского лосося.

Льюис и Кларк не были первыми белыми людьми, проникшими в регион. Испанские и английские моряки посетили побережье Северо-Запада за несколько лет до них в поисках Северо-Западного Прохода, мифического водного пути, который, как некоторые верили, шел через Североамериканский континент и открывал короткий торговый путь в Ост-Индию и Китай. Капитан Джеймс Кук искал Северо-Западный Проход в 1779 году. Несмотря на то, что он потерпел неудачу в своей главной миссии, он нашёл нечто, имеющее большую коммерческую ценность. Во время пребывания в Нутка Саунд, на западном побережье острова Ванкувер, Кук купил 1,500 шкур бобра для того, чтобы команда смогла починить или заменить ужасно изношенную одежду. Позднее, по прибытии в Китай он продал кожи, которые стоили ему несколько пенни за штуку, по $100 за каждую.4 Вести об удивительной прибыли Кука разожгли интерес американских, испанских, и английских торговцев и положили начало масштабной морской торговле мехом.

Столкновение с рыночной экономикой изменило отношение индейцев к бобрам и выдрам. Меха больше не были подарком бобра индейцу; они были товаром, который покупали европейцы, чтобы удовлетворить спрос на далеких рынках. Торговля мехом создала первую, толщиной в волосок, трещину в экономике подарка Северо-Западного побережья. Но, пока европейцы оставались на своих судах, как они обычно это делали, индейцы управляли торговлей и минимизировали вторжение в свою традиционную культуру и экономику. Индейцы, внезапно оказавшиеся в условиях рыночной экономики, по крайней мере, в своих деловых отношениях с европейцами, быстро изучили искусство торговли. Они часто настраивали английских торговцев против испанских или американских, чтобы получить лучшие условия сделок по продаже меха.5

Сухопутные исследователи Александр Маккензи, Льюис и Кларк, Дэвид Томпсон расширили трещину в традиционной экономике региона и положили начало тому, что впоследствии превратилось в лавину перемен на Северо-Западе. Маккензи пересек Скалистые горы в 1789 году, спустившись вниз по Фрейзеру и срезав затем путь по суше к Белла Кула, что недалеко от Наму. Следующими были Льюис и Кларк со своим эпическим путешествием 1805 - 1806 годов. Потом Дэвид Томпсон исследовал верховья Колумбии и прошел по ней до океана в 1811 году. К тому времени, как Томпсон достиг устья Колумбии, американцы уже установили пост для торговли мехом в Астории. Северо-Запад сжимался перед евроамериканскими поселениями, наступающими с востока и запада.

Президент Томас Джефферсон послал Льюиса и Кларка, чтобы они обследовали новую территорию, приобретенную в Луизиане и нашли «наиболее прямую и практичную водную связь через этот континент в торговых целях».6 Но даже в самых буйных мечтах Джефферсон и посланные им исследователи не могли себе представить, до какой степени расширится торговля после экспедиций 1805-1806 годов. И не могли вообразить, насколько глубоко будет преобразован регион. Волны людей, которые последовали вслед за этим в 1840-ые и 1850-ые годы, принесли на Северо-Запад масштабные и необратимые перемены, навсегда изменившие отношения между людьми и лососем.

Первопроходцами Северо-Запада были торговцы мехом и охотники. За ними последовали волны шахтеров, лесорубов, скотоводов, рыбаков, и фермеров, и все отыскивали свободную долю природных ресурсов. Каждая новая волна преследовала другой ресурс, исчерпывала его, и затем отступала, оставляя за собой необратимые изменения ландшафта и среды обитания лосося. Пока волна росла, экономические интересы вели к тому, что росла и её политическая власть. А когда она отступала, политическая власть оставалась сильной, позволяя лесорубам, скотоводам, земледельцам и шахтерам придерживаться тех же методов работы, которыми они разрушали среду обитания и продолжать успешно бороться против принятия законов, которые уменьшили бы их губительное воздействие на дом лосося. Политическое наследие, полученное нами от истории - сплав законов, политики и мифов, возникший в девятнадцатом столетии, когда общество принимало, а правительство поощряло свободный рыночный доступ к общественным ресурсам. Ученый юрист Чарльз Вилкинсон назвал эти экономические интересы, обладающие затянувшейся властью над землей и водой – «Боги Вчерашнего дня».7

Больше столетия Боги Вчерашнего Дня использовали свою власть, задерживая, запутывая и предотвращая попытки создания баланса между естественной экономикой Северо-Запада и индустриальной экономикой евроамериканцев. Они бдительно охраняли свою власть над водоразделами Северо-Запада. Последствия ясны и очевидны. Лосось ныне вымер на 40 процентах исторического диапазона своего обитания на тихоокеанском Северо-Западе. Списки и потенциальные списки закона «Об Исчезающих Видах» включают популяции лосося от Пьюджет-Саунда до северной Калифорнии и на восток до Снейка в штате Айдахо. Боги Вчерашнего Дня добились успеха отчасти потому, что наше понимание процессов разрушения окружающей среды и истощения стад лосося испытывало недостаток знания истории. К тяжелому положению лосося, в общем, относятся, как к недавнему явлению, как к побочному результату быстрого роста населения после развития гидроэнергетического потенциала региона. Рост населения Северо-Запада и его способность уничтожить среду обитания с помощью современных технологий, конечно, представляют серьезную угрозу тому, что осталось от экосистемы лосося. Но ещё до 1930-ых годов меньшее население, используя меньше технологий, но при слабом законодательном ограничении, произвело массовые перемены в среде обитания лосося. Эти изменения были начаты первыми людьми, прибывшими на Северо-Запад в поисках меха.


Торговля мехом

Сухопутные торговцы мехом и охотники следовали по пятам за первыми исследователями тихоокеанского Северо-Запада. К 1824 году, когда Гудзонская Компания переместила свой штаб из форта Джордж (Астория) к форту Ванкувер, стоявшему у слияния Колумбии и Виламетте, промышленность меха твердо обосновалась на тихоокеанском Северо-Западе. Торговцы компании строили заставы по всему бассейну Колумбии, и охотники очень скоро извели бобров.8

Исчезновение этих животных, особенно в бассейне Колумбии, было результатом политики выжженной земли, которую проводила Гудзонская Компания. Бобра намеренно истребляли во многих частях бассейна реки, поскольку владельцы компании полагали, что Соединенные Штаты будут, в конечном счете, управлять тихоокеанским Северо-Западом, особенно к югу от Колумбии. Гудзонская Компания не видела никакого смысла в том, чтобы оставлять хоть какие-то ценные ресурсы своим американским конкурентам. Работник компании Джордж Симпсон изложил её политику так: «Первый шаг, который американское правительство сделает в направлении колонизации - торговля с индейцами, а если страна бедна мехом животных, у них не будет никакого стимула идти туда. Поэтому мы просим использовать все методы, чтобы искать и вылавливать(бобра) во всех уголках страны».9 И они делали это. За пятнадцать лет торговля мехом бобра промчалась весь путь: от открытия ресурса, богатой его добычи, до истощения и местами - исчезновения.

Отчеты Гудзонской Компании из округа Колвилл демонстрируют результаты этой политики. С 1826 по 1834 годы охотники района ловили в среднем 3 тысячи бобров за год, но к 1850 году, после пятнадцати лет устойчивого спада, ловцы смогли добыть только 438 шкурок.10 К 1843 году центр мехового промысла переместился на север, на остров Ванкувер.11

Даже после того, как Англия и США уладили пограничный спор, подписав в 1846 году соглашение, американцы продолжали интенсивную охоту на бобра. К 1900 году его почти истребили не только на Северо-Западе, но и по всей Северной Америке.12 Разрушение среды обитания лосося в реках тихоокеанского Северо-Запада началось с почти полного уничтожения бобра во второй половине девятнадцатого столетия.13

Бобры - природные речные инженеры, однако, в отличие от Инженерного Корпуса армии США, они жили бок о бок с лососем в Северо-Западных водоразделах тысячи лет, развивая механизмы, позволявшие им сосуществовать. Фактически, действия бобра меняли экологию рек таким образом, что увеличивали среду обитания лосося. Бобровые плотины создают водоемы, которые хранят осадок, органический материал и питательные вещества, медленно выпуская их в поток. Они уменьшают флуктуации водного потока, увеличивают растворение кислорода в вытекающих водах, создают заболоченные земли, и изменяют прибрежную зону. Всё это стабилизирует экосистему и смягчает воздействие таких природных катаклизмов, как наводнения и засухи.14 Обширная деятельность бобра в водоразделе стабилизирует среду обитания лосося и сглаживает колебания его численности. В бесплодных регионах вода и заболоченные земли, сохраненные действиями бобра, были особенно важны для лосося.15

Исчезновение бобров в 1830-ых произошло за 100 лет до первых глубоких исследований и изучения среды обитания лосося. Бобровые плотины и их благотворное влияние не исчезли сразу, как только бобры были выловлены, но к тому времени, как биологи начали свои исследования, осталось мало свидетельств существования плотин и их влияния. На протяжении столетия после того, как Гудзонская Компания истребила бобра, на реки Северо-Запада нападали шахтеры, скотоводы, земледельцы и лесозаготовители. Их действия продолжали ухудшать качество окружающей среды. В разгар этого штурма, до появления действенного защитного законодательства, дом лосося очень нуждался в стабилизационном эффекте, который бобры когда-то принесли в экосистемы рек Северо-Запада.

Река Джон-Дей течет через пустынное плато штата Орегон. Это - одна из немногих крупных рек без больших плотин и рыбоводных заводов. Несмотря на то, что она течет через суровую пустыню, она содержит пять из двадцати трех самых здоровых стад лосося и стилхеда в штате Орегон.16 Многие полагают, что относительно здоровым лососем Джон-Дей обязана работе биолога Эррол Клэр.

Клэр начал свою карьеру как управляющий лососем на Джон-Дей в 1959 году, и в течение следующих четырех десятилетий он сосредоточился на защите среды обитания и выращивании дикого лосося без помощи рыбоводов. Когда я спросил Клэр о важности бобра для лосося в Джон-Дей, я обнаружил, что он не только бился в ежедневных сражениях за среду обитания лосося, но и глубоко изучал экологическую историю водораздела. Он рассказывал мне, что прибрежные области его реки когда-то представляли собой обширные заросли тополей и ивняка - пищи бобров, которые были почти уничтожены выпасами рогатого скота. «Коровы и бобры не совместимы» - сказал он, чтобы подчеркнуть свою мысль. Он описывал плотины бобра в 100- 200 футов длиной, который пересекали поймы по главным притокам. Остатки этих плотин, многим из которых уже более лет 100, всё ещё можно отыскать. Бобры пустыни, которые строили эти плотины, были большими, весом до 100 фунтов и достигали пяти футов в длину.17

Клэр верит, что бобры были чрезвычайно важной частью экосистемы лосося. В суровой окружающей среде пустыни водоемы бобра и прибрежная растительность обеспечивали сохранение среды обитания, особенно во время летнего спада воды. Бобровые запруды сегодня служат важными областями роста молоди стилхеда, а взрослый стилхед использует их, как среду обитания перед нерестом. Особенно они важны, как области роста. Клэр утверждает, что любая попытка восстановить здоровье экосистемы Джон-Дей должна включать и возвращение речных инженеров.18

Бобры создавали среду обитания лосося и к западу от Каскадных гор. Исследования биологов в штате Орегон недавно документально подтвердили пользу водоемов бобра для мальков кижуча в реках побережья. Небольшие водоемы – наиболее благоприятная среда обитания мальков кижуча летом, но с началом зимних, обильных потоков мальки резко меняют свои предпочтения на запруды бобров или тихую воду боковых рукавов. Запруды когда-то были в избытке, но теперь они составляют менее 9-ти процентов среды обитания лосося в этих реках. Недостаток защищенной, тихой воды, которую когда-то обеспечивали эти водоемы во время сильных зимних течений - теперь самое узкое место в зимнем выживании малька кижуча в реках побережья.19


Горная промышленность

19 января 1848 Джеймс В. Маршалл обнаружил в мельничном лотке Джона Суттера золото. Это событие вызвало Золотую Лихорадку, которая, в конечном счете, имела серьезные последствия для тихоокеанского лосося. Совками, землечерпалками и брандспойтами золотоискатели сорок девятых годов вывернули водораздел реки Сакраменто наизнанку. Они смывали в реку целые горы, душа лосося в верхней части речного бассейна булыжником и илом. Интенсивная добыча золота, как и охота на бобра, длилась недолго, но азартный поиск золота настолько изуродовал среду обитания лосося, что шрамы, оставшиеся после него, видны на многих реках и по сей день. Глядя на реки со своей узко-экономической точки зрения, мало думая о лососе, горняки методично перепахивали реки и смежный ландшафт. Разрушение шло беспрепятственно до тех пор, пока осадок, уносимый течением, не начал снижать урожайность ферм на центральных равнинах Калифорнии. В 1884 году Девятый Окружной апелляционный суд наконец издал судебный запрет и запретил методы горной промышленности, сокращавшие прибыль сельского хозяйства. Но к тому времени лосося в реках Сан-Хоакин, Туолумне и Станиславс уже не было.20

Первая волна золотоискателей быстро обработала русла рек и собрала россыпное золото. Затем, чтобы добыть золото, скрытое в породе, горняки обратились к гидравлическим методам добычи. Используя водяные брандспойты, они буквально дробили целые склоны и вымывали их в притоки Сакраменто. Вода реки несла землю, та забивала жабры лосося и плотно укрывала речное дно, душа икру и водяных насекомых, таких как мухи-однодневки и веснянки - основной пищи мальков. В реки было вымыто столько гравия и грязи, что к 1884 году глубина Сакраменто в месте её слияния с Физер уменьшилась на двадцать футов.21 Согласно данным Калифорнийского Отдела Рыбы и Дичи, горная промышленность явилась одной из главных причин уменьшения лосося в Сакраменто.22 Ущерб среде обитания лосося не ограничился только этой рекой, подобные повреждения перенесли и реки северной Калифорнии, такие, как Тринити и Кламат.23

Переход к более капиталоёмким методам гидравлической добычи золота побудил многих независимых золотоискателей оставить Калифорнию. Они переместились на север, где желтый металл был найден в реке Рог на юге штата Орегон в 1852, и в Джон-Дей в 1862 году.24 Удары по рекам также были нанесены в штатах Айдахо, Вашингтон и Британская Колумбия. После первого натиска искателей-одиночек шли горнодобывающие компании, использующие более разрушительные технологии, вроде гидравлики и землечерпания. Они занимали эти места и продолжали работу ещё десятилетия. На Роге горняки работали, используя гидравлическое оборудование и землечерпалки до начала двадцатого столетия.

В период пика их деятельности вода в Роге и двух её основных притоках, Иллинойсе и Апплегате была кирпично-красного цвета от обилия ила. Среда обитания лосося была испорчена и его количество сократилось.25 В 1888 году Правление Специальных уполномоченных рыбной промышленности штата Орегон сетовало на то, что стада лосося, заходящие в Джон-Дей, серьёзно истощены. Причиной считали то, что река была «почти полностью подчинена интересам горной промышленности и земледелия», и это очень загрязняло воду.26 Управляющие также отметили, что из-за горнодобывающей промышленности тяжелая ситуация сложилась и на других реках, таких как Гранде-Ронде.27

Драги золотодобытчиков физически пожирали целые реки, выбрасывая гравий из русла на берега, туда, где он во многих местах лежит и сегодня. Некоторые из механизмов были огромны. Драга, что работала на Джон-Дей, была 100 футов длиной и три этажа высотой. Она выполняла функции землечерпалки и золотого прииска, и могла расширять небольшие реки, непрерывно роя канал, достаточно большой, чтобы плыть в нём. Горнорудная компания строила её около реки, вырыв для этого водоем, достаточно большой, чтобы та могла плыть. Потом драга начала уничтожать русло реки и направлять гравий через водоводы, вымывая из него в небольших количествах золото. Землечерпалка прорыла себе путь через речной канал, и прорезала новые каналы через приречные луга. В трудные времена владельцы ранчо продали права на золото, находящееся в залежах гравия под их лугами. Когда драга закончила работу, остались только бесплодные груды гравия. Растительный слой почвы был уничтожен навсегда.28 Эффект воздействия на среду обитания лосося был катастрофический. Драги проглотили сложную физическую и биологическую структуру потока и выплюнули груды гравия. Они изменили даже сами курсы рек, потому что «куда шла драга, туда следовала река», по словам одной статьи, описывающей её работу.29 Но то, что драга оставляла за собой, было лишь гротескным изображением живой реки - уродливые груды гравия и простые каналы, в которых текла вода. Сохранялись немногие экологические связи, когда-то сделавшие её живой экосистемой.

Следы работы драг видны и по сей день. Например, ручей Булл-Ран в Голубых горах штата Орегон был когда-то центром быстро развивающегося района золотодобычи. Чавыча, прокладывающая себе путь к этому малому притоку реки Джон-Дей, должна подняться почти на 5 тысяч футов выше уровня океана. В нижнем течении Булл-Ран извивается по красивым лугам, но в верхней своей части внезапно становится прямым искусственным каналом. Весь его гравий выброшен в высокие груды по берегам. Мало лосося в этой части ручья. Он - бесплодное и неприветливое напоминание о наследстве, которое мы получили от целеустремленного преследования богатства. Ручей мог предложить человеку больше, чем немногие золотые самородки, найденные там 100 лет назад: Он мог вырастить в своих водах лосося. Он мог поить траву на лугах, где выпасают скот. Он мог лить свою чистую, прохладную воду в Джон-Дей. Он мог дать мужчинам и женщинам городов ощущение мира и спокойствия. Теперь он - лишь напоминание об уроках, которые мы должны выучить.

Вырубка леса

В ноябре 1852 года Джеймс Г. Сван плыл на север на бриге “Ориентал” из Сан-Франциско в бухту Шаул Уотер на Вашингтонском побережье. В одну из ночей во время путешествия небольшое судно попало в непогоду. На следующее утро, проснувшись в тридцати милях от устья Колумбии, Сван увидел странную картину. «Река Колумбия, из которой вытекал огромный объем воды, - написал он в дневнике, - несла в своём потоке великое множество дрейфующих бревен, досок, щепы и опилок, которыми была закрыта вся вода вокруг нас».30 То, что Сван увидел в тридцати милях от побережья штатов Орегон и Вашингтон, было подобно верхушке айсберга признаком чего-то намного большего, скрытого от взора. Источник опилок, закрывших море, лежал глубоко в зеленых прибрежных холмах и речных долинах. Если даже один единственный шторм смог заполнить поверхность океана опилками на расстоянии тридцати миль от берега, маленькие потоки, где эта грязь производилась, должно быть, были закрыты душащим слоем этих отходов производства. Действительно, деревоперерабатывающие заводы выбрасывали опилки тоннами в реки и ручьи по всему Северо-Западу. Зимние шторма, в конечном счете, смывали отходы в море, но не раньше, чем душили миллионы отложенных икринок и мили среды обитания мальков.

Первые деревоперерабатывающие заводы на Северо-Западе были небольшими и в работе использовали энергию падающей воды. Располагались они на реках, используя их в качестве источников энергии. Превращая гигантские ели Дугласа в кубометры древесины, заводы производили огромные груды опилок и других отходов. Некоторые из них сжигали отходы, но большинство использовало близлежащие потоки, чтобы убрать опилки с глаз долой. Когда обильные осенние и зимние дожди заливали Северо-Запад, потоки поднимались и смывали отходы заводов вниз - в большие реки, и, в конечном счете, к морю. Опилки закрывали речное дно, душа отложенную икру лосося и убивая природные пищевые цепочки. Когда отходы начинали гнить, они забирали из воды кислород. Кроме того, опилки, рассеянные в потоке, могли забивать жабры юного и взрослого лосося. В своём первом ежегодном сообщении специальный уполномоченный по рыбному хозяйству штата Вашингтон Джеймс Кроуфорд описал убийственное воздействие опилок на рыбу: «В одно из моих посещений Чинук Бич этим летом я видел прекрасного лосося весом около 25 - 30 фунтов, задыхающимся на берегу; исследовав его жабры, я обнаружил, что они забиты опилками, и раздражение, произведенное чужеродным веществом, вызвало гноящуюся рану, которая разъела большую часть жабр».31

В конечном счете, многочисленные свидетельства губительного действия опилок на лососёвые реки побудили законодательные органы к действию. В 1876 году законодатели Вашингтонской территории утвердили устав, запрещающий сброс отходов деревообработки в реки и ручьи.32 Законодатели Орегона издали подобный закон в 1878 году.33 Но эти указы, как и ранее предпринимавшиеся попытки защиты лосося и его среды обитания, исполнялись от случая случаю или вовсе никак. Лесопилки продолжали сбрасывать отходы в реки в течении ещё пятидесяти лет.

Менеджеры лосося не могли провести в жизнь законы, защищающие среду обитания лосося по многим причинам. Законодательные органы слали противоречивые директивы. Они издавали законы, но во многих случаях не могли обеспечить их финансирование. Политическая амбивалентность, вероятно, была порождением конфликта. Противоречия между осознанной необходимостью защитить среду обитания и тем гарантировать работу лососёвой рыбопромышленности, и господством рыночных отношений в отраслях промышленности, использующих другие ресурсы. Законодательные органы отказывались ограничивать лесоперерабатывающую промышленность, даже понимая, что методы её негативно сказываются на рыбной индустрии. В те дни, когда Джеймс Сван плыл по покрытому опилками морю, Северо-Запад находился на вершине бума деревообрабатывающей промышленности, поощряемой демографическим взрывом в Калифорнии после открытия золота в Суттер Милл. В 1848 году около двадцати двух заводов работали на западе штата Орегон и Вашингтоне, а к 1851 число заводов только в штате Орегон превысило сотню.34 Растущее число заводов нуждалось в устойчивых поставках леса, а это было нелегкой задачей, даже в областях, покрытых густыми лесами. Лошади и волы не могли перевезти достаточное количество леса по плохим дорогам или бездорожью. Когда вырубка отодвигалась от заводов, владельцы заводов и лесорубы решали проблему с транспортом так же, как и проблему опилок. Для доставки бревен к заводам они использовали реки.

Чтобы не тащить огромные бревна от места вырубки к ближайшей точке на реке, подходящей для транспортировки, сначала вырубали деревья по берегам рек. К примеру, к 1881 году лесорубы вырубили полосу шириной в полторы мили по берегам Вашингтонс Худ Кэнел.35

От 3 до 5 тысяч лет прибрежные реки текли через древние рощи западного красного кедра, ели Дугласа, западной тсуги и ели Ситка. Своими массивными корневыми структурами эти гиганты защищали берега рек от эрозии. Леса смягчали действие таких природных бедствий, как засуха, наводнения и даже пожары. Деревья затеняли потоки, храня их прохладу. Стволы, падая, перекрывали реки, создавали каналы, в которых собирался гравий, необходимый для нереста и водоемы, в которых росли мальки лосося. Большие приречные кедры, ели, и тсуга играли важнейшую роль в стабилизации среды обитания лосося. Именно они были вырублены в первую очередь.

Срубая большие деревья, лесорубы буксировали бревна к реке и складывали их на берегу. Там они лежали все лето, покуда осенние дожди и паводки, наконец, не смывали их вниз по течению - к заводу. К концу 1880-ых для транспортировки использовали любую реку, по которой могло проплыть бревно.36 Уровень рек Северо-Запада сезонно меняется, и заводы часто оставались без устойчивой поставки древесины, особенно во время сухих летних месяцев, когда воды было особенно мало.

Сплавные плотины позволили преодолеть проблему сезонных перепадов уровня воды. Лесоруб Алекс Пойзон построил первую такую плотину в Пасифик Коунти, штат Вашингтон, в 1881 году, а Чарльз Грэнхолм - первую в штате Орегон на северной вилке реки Кус в 1884.37 Эти бревенчатые конструкции перекрывали течение реки и создавали большие запруды. Пока плотина поддерживала уровень воды, бревна сплавлялись от места вырубки и попадали в растущий бассейн. В соответствующее время ворота водовода открывались, быстро выпуская бревна и воду вниз по течению. Такой «выплеск» плотины мог происходить один раз в неделю, а мог и каждый день. Всё зависело от полноводности реки и темпов работы лесорубов. Смываемые бревна частенько застревали в русле и сбивались в массивный залом, который мог тянуться вверх по течению на милю. Чтобы разбить заломы, обычно использовался динамит. На реке Хамртулипс на юго-западе штата Вашингтон на это уходило ежедневно пять коробок динамита.38

Резкая смена силы тока воды, «поток» бревен и вольное использование динамита убивало и калечило огромное количество рыбы, разрушало среду её обитания.39 На те семьдесят лет, что лесорубы использовали сплав и плотины, реки стали опасным местом для лосося. Гигантские бревна - каждое весило много тонн - волочились по дну реки, сокрушая и сметая все на своем пути, отрывая большие куски земли от берегов, и окрашивая реку в шоколадно-коричневый цвет. Убежищ для лосося почти не оставалось.

Каждый выплеск бревен и воды оставлял за собой опустошенную реку. Всё меньше и меньше оставалось условий, необходимых лососю в его среде обитания. Потайные места под нависающими берегами исчезли, гравий для нереста исчез. Осталась лишь опасность быть убитым следующей партией бревен через несколько часов или дней. Сплавные плотины сделали особенно опасной жизнь чавычи, потому что она нерестится и подрастает в основном русле - прямо на пути движущихся бревен. Старые леса когда-то затеняли реки и хранили их прохладу, защищали берега потока от эрозии и давали питательные вещества водным пищевым цепочкам. Упавшие деревья корневыми комлями создавали водоемы, в которых рос молодой лосось. Теперь бревна этих лесов убивали реки и лосося. Сотни сплавных плотин использовались по всей сети рек побережья штатов Орегон и Вашингтон, и на внутренних реках таких, как Джон-Дей, Минам и Гранде-Ронде на северо-востоке штата Орегон.40 К 1900 году разрушенная среда обитания ограничила воспроизводство и значительно сократила численность чавычи в прибрежных водах Орегона.41

Сплавные плотины и простой сплав леса становились всё более и более спорными средствами по мере того, как все больше людей расселялось вдоль рек. Периодические потоки воды и бревен не только ухудшали среду обитания лосося. Они разрушали доки и препятствовали речным перевозкам - главному средству передвижения и связи первых поселенцев на реках побережья. Сталкиваясь с растущей критикой, лесопромышленные компании, чтобы сохранить свой контроль над использованием рек, делали упор на экономические аргументы. Дешевле использовать реки, чтобы транспортировать бревна, заявляли они, а владельцам заводов на реках побережья это было необходимо, чтобы сохранить конкурентоспособность с большими заводами, работающими на Пьюджет-Саунд.42 Этот аргумент действовал в течение семидесяти лет. Лесопромышленники получали экономическую выгоду, используя сплавные плотины. Эту прибыль с лихвой оплатил лосось и семьи рыбаков, жизнь которых от него зависела. Сплавные плотины в реках побережья действовали до 1959 года, а последний сплав леса имел место в 1970 на реке Клеаруотер штата Айдахо.

Кроме физических повреждений, сплавные плотины оставили рекам другое негативное наследство, которое сказывалось десятилетия после запрета сплавов. Они помогли сформироваться ошибочному представлению о здоровых реках. До прибытия белых пионеров реки побережья Орегона, Вашингтона и Пьюджет-Саунд представляли собой путаницу бревен, бобровых плотин, боковых проток и заболоченных земель. Такое состояние рек обеспечивало благоприятную среду обитания для молодого лосося.43 Чтобы использовать реки как «шоссе» для перевозки леса на заводы, лесорубы очищали русла рек от этих преград. Они взрывали большие камни, освобождая каналы, они очищали течение от естественных пробок. Боковые протоки, которые необходимы для зимовки лосося, блокировались, чтобы удержать бревна в основном русле реки.

В результате, люди стали считать очищенные реки без больших древесных дебрей, бобровых плотин и боковых проток стандартом экономически здоровой реки. Это видение заразило даже мышление биологов рыбы, в ущерб среде обитания лосося. Например, в 1953 Роберт Шоеттлер, директор Вашингтонского Отдела Рыбной промышленности, приравнивал реки к шоссе: «Так же, как автомобили нуждаются в гладких дорогах, чтобы ездить, - писал он, - рыба нуждается в чистых, свободных реках и ручьях».44 В некоторых случаях, особенно с 1930-ых по 1950-ые, завалы из брёвен блокировали перемещение лосося, и их необходимо было удалять. Но «чистое шоссе» в качестве руководящего видения, заставляло агентства управления быть излишне фанатичными в освобождении рек от древесины. В 1950-ые и 1960-е годы было удалено столько древесных завалов, что речная среда обитания лосося фактически деградировала.45

В конечном счете, после того, как ближайший к рекам лес был вырублен, работа переместилась в горы, но наносимый вред не уменьшился. Используя паровые лебёдки, лесорубы тянули бревна по крутым склонам к центральным пунктам трелевания и грузили их на платформы для транспортировки к заводам. Использовать эту новую технологию эффективно можно, если ровные склоны не имеют преград движению брёвен.46 Позже, после того, как корни срубленных деревьев сгнивали и теряли способность удерживать почву, крутые склоны осыпались в потоки, заваливая русла отложениями и отходами лесозаготовок, создавая новые, но столь же смертельные проблемы для лосося. Рубка на крутых склонах и строительство дорог для лесозаготовки, в конечном счете, сменили сплавные плотины и сплав леса на месте главной причины разрушения среды обитания.

Первые лесорубы не владели технологиями, которые помогли бы уменьшить ущерб земле и рекам, да и не были особенно склонны к этому. В своём романе “Woodsmen of the West”(«Лесоруб Запада»), Аллердейл Грейнгер подметил настрой, царивший в лесной промышленности на стыке 19 и 20 веков, когда «лесорубы выполняли отчаянную работу, борясь со временем, чтобы успеть поместить капитал в лес и продать его, пока цены были столь высоки». Немногие думали о будущем, за исключением тех, что мечтали о повышении цен на землю и богатстве, которое они приобретут. «Кто-то нашел бы это заслуживающим внимания, когда-нибудь, - писал Грейнгер, - покупать у [лесоруба] участки леса, береговые края которого он разрушил и оставил бурелом. Что касается него, то он собирался рубить свой лес так, как ему это нравится. Оно того стоило».47 Этот дух эксплуатации для личной выгоды сохранился, даже, несмотря на то, что последствия беспечной заготовки леса стали очевидными.

Когда пионеры рубили лес для строительства или расчищали места для садов, потеря деревьев в необъятных лесах Северо-Запада проходила незамеченной. Экосистемы сохранили свою естественную устойчивость и производительность после тех первых нашествий. Но вскоре экономика пропитания уступила место рыночной экономике, и деревья начали падать в головокружительном темпе, стремясь насытить лесом отдаленные рынки. Задолго до начала двадцатого столетия методы добычи леса, увеличившие прибыли лесоперерабатывающей промышленности, обернулись экономическими потерями, которые понесли рыбаки и индейцы. Вопросом десятилетий было разрушение этими методами естественной экономики лесных водоразделов, которая развивалась 4-5 тысяч лет. Лосось всё ещё оплачивает цену за экономическую эффективность таких методов лесной промышленности, как сплавные плотины, сплав леса и сплошная вырубка.

Лесная промышленность, как один из Богов Вчерашнего Дня, использовала свою власть, чтобы утвердить господство индустриальной экономики над естественной и пожать быструю прибыль за счет долгосрочной производительности экосистем приречной зоны. Она защищала разрушение природы, говоря, что это - экономическая необходимость - необходимость индустриальной экономики. Как следствие, многие реки были забиты до краев бревнами прежде, чем появились законы о защите леса в штатах Орегон (1971) и Вашингтон (1976).48 Эти попытки защитить среду обитания реки были серьёзным прогрессом, но они не выполнили свою цель. Например, в 1986 году специальная комиссия законодательного органа штата Орегон заключила, что «текущее выполнение закона о лесе в недостаточной степени защищает прибрежную рыбу и среду обитания живой природы».49

Сегодня, после того, как человечество уже сто лет терпит провалы в поиске баланса между естественной и индустриальной экономиками, кижуч, чавыча и стилхед находятся на грани исчезновения. Издаются новые законы в их защиту, но их может понадобиться ещё больше, чтобы гарантировать восстановление. Тем временем, мешая достижению баланса в краю лесной промышленности, Боги Вчерашнего Дня используют в споре те же аргументы экономической целесообразности, которые они использовали полстолетия назад, чтобы продолжать использование разрушительных сплавных плотин.50

Пастбища

Открытие золота и последовавшее за ним нашествие волн шахтеров и разведчиков, породили спрос на мясо, который был в значительной степени удовлетворен путём увеличения местных стад на всём Северо-Западе. Фермеры, не ушедшие в Калифорнию на поиски золота, обнаружили, что превращать траву в говядину столь же выгодно, как добывать золото. Даже после того, как волны золотоискателей достигли максимума, рост городского населения в быстро развивающихся областях востока Соединенных Штатов и Европы продолжал поддерживать высокий спрос на западную говядину.

Сначала разведение домашнего скота было сосредоточено во влажных западных долинах штатов Орегон и Вашингтон. В этих замкнутых областях последствия чрезмерного выпаса проявились ещё до того, как первый золотоискатель 49-ых годов проложил себе дорогу в Калифорнию. В 1848 году равнины Туалейтин к югу от Портленда в Орегоне уже подавали первые признаки истощения пастбищ, а к 1860 году 100 тысяч голов рогатого скота, принадлежащего фермерам западных областей Орегона и Вашингтона, уничтожили природный слой травы на больших территориях долин.51 Между 1860 и 1890 годами фермеры освоили плодородные земли к западу от Каскадных гор и Сьерра-Невады для выращивания зерновых культур. В результате, производство рогатого скота, которое зависело от выпаса открытого типа, было вынуждено переместиться на общественные пастбищные земли горных долин на востоке Каскадных гор.52

На засушливых равнинах к востоку от Каскадных гор и Сьерра-Невады рогатый скот обитал в областях, окружавших реки и заболоченные земли. По мере того, как количество рогатого скота росло, он съедал и вытаптывал приречную растительность, и когда она исчезала, среда обитания лосося быстро деградировала. Потеря обширных галерей тополя и плотно растущего ивняка подставила реки солнцу пустыни. Вода нагревалась до смертельных для лосося температур. Берега рек, разрушавшиеся под постоянными ударами копыт скота, выпускали в воду тяжелый осадок. Избыток осадка оседал на дне потока и душил отложенную икру лосося, разрывал водные пищевые цепочки. Лишившись стабилизирующего влияния прибрежной растительности и страдая от исчезновения бобровых плотин, реки лосося стали особенно уязвимы к естественным катаклизмам, таким как наводнения и засухи. Наводнения выдирали берега и вымывали каналы, образуя овраги. В результате понижался уровень воды, что ещё больше затрудняло восстановление прибрежной флоры.53 Потоки, когда-то круглый год несущие прохладную, чистую воду, высыхали летом или превращались в цепочку водоемов со стоячей водой на дне сырых оврагов.

Иногда не скот, а сами скотоводы разрушали прибрежные области и заболоченные земли. Герман Оливер писал о ранчо своего отца на Джон-Дей в 1880-ые годы: «Одной из главных работ на ферме Кларка была очистка территории от кустарника и деревьев. Большие тополя росли вдоль реки, а луга были покрыты диким колючим кустарником, и всё это нужно было вырубить вручную». Кроме уничтожения растительности, Оливер описал, как его отец «выбирал большие изгибы реки, выправлял канал, разрывал, обстукивал берега, чтобы обезопасить каждый луг. Он высушил влажные места. Для осушения он рыл вручную канавы в два фута глубиной и 18 дюймов шириной».54

Скотоводческая промышленность, которая развивалась на плато Колумбии до 1900 года, не представляла собой организованное предприятие, в котором владелец тщательно управлял процессами, ведущими к росту производства и прибыли. Свободный и открытый доступ к общественным землям подразумевал, что жадность и природа были единственными ограничивающими факторами. Первые скотоводы мало заботились о связи между производством говядины и экосистемой поля, которая делала это возможным, ну а любая возможная связь с лососем не могла им даже прийти в голову. Как вспоминал пионер У.Дж. Дэвенпорт, «термин «промышленность»... предполагал деловые методы, надлежащий контроль и осторожность... развивающееся скотоводство было полностью лишено этих качеств. Чтобы быть заводчиком рогатого скота в те дни, было достаточно купить стадо скота и стать свободным, чтобы передвигаться с ним как можно удачнее без продовольствия и крова в зимние месяцы. Если стада выживали в этих условиях, их владелец считался хорошим скотоводом».55

Бесплатная трава на доступных общественных землях привлекла надеявшихся разбогатеть людей и корпорации. К 1890 году, имея, по крайней мере, 26 миллионов голов скота в регионе, Запад стал большим, не огороженным пастбищем рогатого скота, на котором не существовало запретов.56 Рост стад привел к снижению цен и длительной депрессии в промышленности, начавшейся в начале 1870-ых. Поскольку рынок был насыщен, владельцы ранчо не могли продать говядину. Стада увеличивались, истощая пастбища и разрушая растительность по берегам рек. Скотоводы искали альтернативные рынки. Некоторые из них перерабатывали говядину на лососёвых консервных заводах в период межсезонья. Излишки, однако, сохранялись, пока суровые зимы 1881 и 1882 годов не погубили большое количество рогатого скота.57

Переполнение пастбищ в то время разрушило множество рек и среду обитания лосося в них. Ручей Кэмп, приток реки Крукед в центральной части штата Орегон, наглядно демонстрирует, какие драматические перемены на земле произошли за двадцать пять лет интенсивного выпаса скота в конце девятнадцатого столетия.

Сегодня Кэмп-Крик течет по дну глубокого, с вертикальными стенами оврага, который тянется через бесплодную равнину, известную под названием долина Прайс. Ручей течет только весной; всю остальную часть года он остаётся сухим. В долине преобладает полынь, разросшаяся до краёв оврага. Нет никаких признаков здоровой экосистемы - бобров, заболоченных земель, травы, ив и осин - всего того, что евроамериканцы нашли, когда они впервые вступили в долину Прайс в начале девятнадцатого века.

Когда охотник Петер Скин Огден посетил область ручья Кэмп в 1826 году, лосось ещё возвращался в реку Крукед. Дневник Огдена содержит описание индейской рыбацкой плотины около северной вилки Крукед, которая находится вблизи устья Кэмпа.

Между 1826 и 1885 годами ивы и осины густо росли по берегам ручья. Первые визитеры отметили невысокую сложность пересечения потока, а это указывает, что ручей не лежал в овраге, в котором он течет сегодня. Ранние исследователи описали травянистые луга, обилие бобра и богатые растительностью заболоченные земли в пойме. Ещё в 1876 году Главный государственный комитет по регистрации земельных сделок в своём обзоре отмечал, что пойма Кэмп обеспечила богатое пространство для рыхлокустовых злаков, дикой ржи, и болотистых трав.

В конце девятнадцатого века число людей, живущих в области, увеличилось. По мере того, как росло население, росло и количество домашнего скота. За двадцать пять лет состояние Кэмпа резко изменилось. В 1903 исследователь описал долину как покрытую полынью равнину, пересеченную глубоким оврагом от 60 до 100 футов шириной и в 25 футов глубиной. Пышная трава, прибрежная растительность, заболоченные земли и бобры уже исчезли. Инспектор в своих заметках высказал предположение, что высохшее русло реки в овраге было результатом выпаса скота.58

Местные жители соглашались с этим. Как сказал один из жителей долины Прайс того времени: «было слишком много скота... он поел ивняк и всё, что мог, и вот, что получилось... Было слишком много людей и слишком много домашнего скота. Скот был у всех».59

Джефф Бакли, аспирант Университета штата Орегон, тщательно задокументировал изменения дренажа Кэмпа в то время. Он приписывал перемену ландшафта изменениям климата и выпасу скота. Как только домашний скот разрушил природную растительность в конце девятнадцатого века, земля и ручей стали уязвимы во время периодов сильных ливней и наводнений, которые впоследствии промыли и вырезали канал.60 Писатель Чарльз Уилкинсон сказал: «Свой Кэмп есть в любом месте американского Запада - их тысячи».61

К концу девятнадцатого столетия множество факторов, в том числе оскудение пастбищ, большие потери скота в суровые зимы, ирригация и сельскохозяйственное регулирование внесли свой вклад в сокращение масштабов скотоводства открытого типа. Массовый падеж рогатого скота в суровые зимы 1880-ых убедил большинство скотоводов отказаться от открытого выпаса и применять более консервативную практику. Животных выращивали на открытых пастбищах только в течение лета, а затем переводили в постоянные, закрепленные места, где кормили их сеном на протяжении зимних месяцев. Эта стратегия означала уменьшение стад до размеров, которые можно было содержать в течение зимы. Но в то время, как стада рогатого скота уменьшались, количество овец увеличивалось. В 1879 года в бассейне Якима паслось 5 тысяч овец, а к 1899 их число взлетело до 250 тысяч голов.62 К 1900 году в западных штатах овцы по численности превзошли рогатый скот.63 Маленькие города в высокогорной пустыне, типа Шанико, штат Орегон, внезапно оказались окружены морем пасущихся овец. Миллионы долларов, заработанные на продажах шерсти, дали право Шанико называться «Мировой Столицей Шерсти» в 1903 году.64

Движение больших скоплений пасущихся овец через горы Запада заставило защитника природных ресурсов Джона Муира назвать их «копытной саранчой».65 Но не только последствия выпаса породили такое презрение к овцам. Некоторые действия пастухов также наносили ущерб природе. Чтобы «улучшить» пастбища, пастухи поджигали леса, удаляли кусты, стимулируя рост нового фуража. Время от времени пожары серьёзно повреждали экологию пастбищ и рек.66 В бассейне реки Якима на стыке 19 и 20 веков пожары были столь обширны, что американское управление, руководящее изысканиями в области геологии, геодезии и гидрографии предсказало, что их воздействие нарушит нормальное функционирование водораздела и уменьшит летние потоки, угрожая поставке воды для ирригации.67

Пытаясь сохранить природные ресурсы общественных земель, Конгресс в 1891 году пропустил закон, который дал президенту Бенджамину Харрисону право создания федеральных запасов леса, что он и сделал. Но владельцы ранчо возражали. Они утверждали, что президент мог распоряжаться лишь запасами, созданными ранее, особенно в случаях, когда он мог далеко зайти в регулировании коммерческого использования лесов. В 1894 году, когда Министерство внутренних дел пыталось прекратить выпас скота на территории федеральных запасов леса, армия отказалась патрулировать территории, а западные скотовладельцы энергично протестовали против удаления овец и рогатого скота с пастбищ. Их протесты привели к изменениям в национальной политике, и в 1899 правительство начало выдавать разрешения на выпас рогатого скота на территориях большинства федеральных запасов леса. Овцы были запрещены везде, кроме штатов Орегон и Вашингтон.68 Это была первая попытка управлять выпасом на общественной земле - земле, которая примыкала к рекам и определяла качество сотен миль среды обитания лосося. Бесконтрольное использование пастбищ вне федеральных запасов леса и их истощение осталось нерешенной проблемой. Истощение пастбищ и изменения климата совместно усиливали разрушение экологии региона.

Серьезная засуха в 1930-ых вкупе с неограниченным выпасом ухудшила состояние общественных земель достаточно, чтобы сподвигнуть Конгресс к дальнейшему регулированию эксплуатации земель законом «О Пастбищах» Тейлора от 1934 года.69 Закон создавал американскую Службу Пастбищ, которая позже стала Комитетом Управления Землей. Хотя доступ к землям уже не был открыт и неограничен, регулирование выпаса сделало мало для обуздания разрушения прибрежных зон и среды обитания лосося. В том виде, в котором закон выполнялся, он не мог защитить среду обитания рек. До 1950 года исполнение закона на местах было во власти интересов скотоводов.70 Движение в защиту окружающей среды в 1960-ые и 1970-ые годы постепенно ослабило власть владельцев ранчо. В 1975 году, однако, через пятьдесят лет «управления», лишь 17 процентов общественных земель были в хорошем или превосходном состоянии.71

В наши дни в июне, до того, как фермеры отведут большую часть воды к полям с зерновыми культурами, в Джон-Дей ещё достаточно воды, чтобы мирно течь через зачаровывающую пустынную страну каньонов. Двигаясь по каньону, трудно вообразить, что эти холмы когда-то были покрыты миллионными стадами овец и рогатого скота. Ещё труднее представить эту пустынную реку такой, какой её видели первые поселенцы. Большие стада рогатого скота и скопления овец ушли в прошлое, но они оставили свои следы, сто лет назад пройдя через эту страну. Холмы покрыты старыми тропами, прорезавшими крутые склоны. Эти маленькие горные хребты и полки настолько постоянны и повсеместны, что сначала кажутся естественной частью пейзажа, хотя на самом деле - это следы, прорезанные в холмах миллионами копыт. Тропы, которые охватывают стены каньона Джон-Дей - молчаливое напоминание о том, что случилось в горных долинах Запада сто лет назад. Стада коров и овец оставили после себя следы, которые продолжают напоминать нам об их историческом присутствии здесь, в этих пустынных краях. Что тяжелее найти - так это следы прибрежных зон, обширных галерей тополя и ив с отделкой из бобровых плотин и заболоченных земель. Экосистемы, которые когда-то помогали питать миллионы лососей в этих реках пустыни, надолго стали забытой частью истории Запада.


Ирригация

В начале двадцатого столетия Лестер Кэмпбелл нанялся на сезонные работы на сельскохозяйственную экспериментальную станцию орегонского Университета. Он часто уезжал из своего дома в Корваллис, что на западе Орегона, на полевую станцию в Юнион, находящуюся восточной границе штата. Во время своих поездок между Корваллисом и Юнионом Кэмпбелл обычно останавливался в маленькой гостинице в Боардмене, городке в высокогорной пустыне близ реки Уматилла. В то время в Уматиллу заходили на нерест большие стада весенней и осенней чавычи, кижуча и стилхеда. И годы спустя Кэмпбелл прекрасно помнил вид, открывавшийся из этой небольшой гостиницы. Весной и летом он окидывал взглядом близлежащие сельхозугодья и видел обработанные поля, покрытые мерцающим слоем серебра, которым сияли миллионы смолтов лосося, сохнущие под солнцем пустыни.72 Ирригационные отводы на Уматилле перехватывали молодь стилхеда и лосося в период, когда она мигрировала в море, и направляли её в оросительные каналы. Оттуда уже рыба попадала на поля фермеров, где и погибала. К 1904 году фермеры забирали из Уматиллы столько воды, что время от времени река пересыхала в нижнем течении. Молодой лосось, избежавший ирригационных отводов, обнаруживал, что путь к морю ему блокирован сухим руслом реки. В результате, немногая рыба попадала в океан. Чавыча в Уматилле исчезла вскоре после последнего «большого» захода 1914-го года.73

С самого начала, пионеры, обосновавшиеся в бесплодных высокогорных равнинах восточного Вашингтона, Орегона и Айдахо стремились превратить бесконечную дикую местность, покрытую песком, полынью и заячьим кустарником в сад - зеленый заповедник для себя и немногих избранных растений и животных.74 Природа в своём естественном состоянии казалась им темным и запретным местом, наполненном дикими животными, вовлеченными в дарвинскую борьбу за выживание.75 Такое восприятие природы позволяло пионерам приравнивать ирригацию к восстановлению. Используя ирригацию, они могли востребовать пропадающую попусту дикую землю и, заботой человека превратить её в сад, предназначенный людям Богом. Поселенцы считали «восстановление» пустыни божественным предопределением, полностью соответствующее их миссии управления и подчинения природы.

Первые ирригаторы не претендовали на достижение гармонии индустриальной экономики и природы. Ирригация была оружием в войне против природы, и единственным приемлемым результатом была полная победа индустриальной экономики над своей естественной коллегой. Фермеры и владельцы ранчо, обосновавшиеся на Северо-Западе, начали отводить воду из рек к зерновым культурам вскоре после своего прибытия. Поскольку все отводы были совершенно открыты, не существовало ничего, что удерживало бы молодь лосося и не позволяло ей заходить в каналы и попадать на обрабатываемые поля.

Поскольку сначала ирригационные проекты были главным образом частными, они приводили к земельной спекуляции, конфликтам по водному праву, и многим другим ошибкам.76 Несмотря на эти проблемы, распространение ирригации шло настолько быстро, что на повороте столетия количество воды, требовавшееся фермерам, превысило естественные водотоки рек. Например, водные права, затребованные на реке Дешут выше города Бенд, штат Орегон, в 1914 году в сорок раз превышали объём воды в реке.77 Забор всей воды, необходимой, чтобы подавить жажду зерновых культур фермеров, совсем немного или вовсе ничего не оставлял для лосося. Русла многих рек были сухими ниже последних водоотводов, а в других из-за совокупного воздействия значительного уменьшения водных потоков, недостатка бобров, потери прибрежной тени из-за заготовки леса и пастбищ оставшаяся вода быстро нагревалась до температур, которые или убивали лососей или затрудняли их воспроизводство и рост.

В 1890 году, при посещении лососёвых рек на востоке штата Орегон, специальные уполномоченные штата по рыбе выслушали много жалоб о её потере в ирригационных каналах. По их докладу, весенней порой «очень много молодой рыбы всех видов, спускаясь по реке, попадается в эти каналы и выплывает на поля, где и остается, чтобы погибнуть». Они рекомендовали издать закон, который бы потребовал от владельцев всех каналов, использующих воду рек, населенных рыбой, помещать экран из мелкой проволочной сети, перегораживая отводы на апрель, май и июнь. «Это никому не создаст затруднений, - объяснили они, - поскольку очень мало воды используется в течение этих месяцев, и экраны могут быть устроены так, чтобы отразить очень небольшую часть водотока».78

Хотя штаты сделали некоторые попытки экранировать ирригационные отводы, их слабые усилия дали небольшой эффект. В штате Вашингтон в 1904 году на нескольких водоотводах были установлены примитивные устройства, чтобы отделить лосося от ирригационных вод, но они были неэффективны.79 В Калифорнии примитивные устройства экранирования были установлены на многих ирригационных отводах ещё до 1900 года, но они также не сумели остановить массовое убийство молодого лосося.80 В ирригационных канавах и каналах терялось так много рыбы, что Калифорнийское Отделение Рыбы и Дичи в конечном счете попробовало действовать другим путём, создав в 1928 году Комитет Спасения и Восстановления Рыбы. Он должен был вылавливать потерявшегося лосося и возвращать его в естественные воды - но эта попытка также имела слабый успех.81 В Орегоне законодатели наконец-то вняли рекомендациям комиссии по рыбе и в 1929 выпустили закон, требующий экранировать ирригационные канавы. Однако, когда комиссия дичи штата привлекала упрямого фермера к суду, требуя соблюдения требований, судья в окружном суде решал дело в пользу ответчика, и закон становился бессилен.

Война с бесплодной, дикой местностью и пыл, с которым она велась, прекрасно иллюстрирует пьеса под названием «Осуществленные мечты», написанная Алисой М. Теннесон и Сью М. Ломбард и поставленной жителями городка Якима, штат Вашингтон, в 1917 году. Занавес поднимался над пейзажем в его девственном состоянии - пустыней, заполненной «шумными демонами» которые прорезали тишину своими «жестокими насмешками». По мере того, как сюжет разворачивался, выяснялось, что демоны держат в плену «прекрасную деву Ирригацию». Индейцы игнорировали мольбы Ирригации о помощи, но пионеры услышали её призыв и проложили себе дорогу через «сонмы глумящихся демонов». Усердно работая, пионеры скоро начали освобождать деву. Один актёр возвещал: «Эта помощь освободила её руки, тело её изящно движется. И хотя её ноги всё ещё скованы, земля освобождена из пустынных отвалов песка». Поскольку работа по полному освобождению Ирригации была слишком велика для пионеров, они обратились к Дяде Сэму, который послал свою дочь, Рекламацию, окончательно освободить Ирригацию от демонов пустыни. Театрализованное представление оканчивалось словами: «Не позволяй медведю притеснять слабых - и дай нам не... забыть ценить жизнь превыше всего».82 Но пионеры ценили только те жизни, которые они выбрали, чтобы забрать с собой в свой ухоженный сад. Многие евроамериканцы полагали, что западные пустыни были временным состоянием - что это тайный сад, только ожидающий, чтобы его нашли. Агенты по торговле недвижимостью, работавшие на железные дороги и других спекулянтов, убеждали множество потенциальных переселенцев, что дождь будет следовать за их плугами, что сама колонизация и занятия сельским хозяйством устрашат Природу настолько, что она принесёт воду в пустыню.83 Очень скоро люди узнали, что для этого от них потребуется гораздо больше усилий.

Фермеры использовали для ирригации уже большую часть естественных летних вод, но земля всё ещё оставалась сухой. Положение можно было исправить только, сохраняя воду обильных зимних и весенних потоков и используя её затем весь год для орошения больших площадей зерновых культур. Реконструкция больших рек для соответствия человеческим потребностям была вне возможностей частного капитала. Финансирование, строительство и эксплуатация массовых ирригационных проектов требовало поддержки федерального правительства. Но прежде, чем федеральные ресурсы смогли быть использованы для управления реками, должна была быть написана «наиболее важная часть законодательства в истории запада».84 Под давлением сенатора от штата Невада, Фрэнсиса Ньюлэндса, Конгресс одобрил Национальный закон об охране и развитии внутренних водных ресурсов в 1902 году, дав жизнь федеральному агентству ирригации - Бюро Рекламации.85

Освоением западных пустынь с помощью крупных федеральных проектов занялись прогрессивные реформаторы стыка веков Теодор Рузвельт и Гиффорд Пинчота. Они полагали, что реки должны находиться под управлением специалистов, которые бы использовать науку, технологии и централизованное планирование, чтобы наиболее эффективно эксплуатировать природные ресурсы. На их взгляд, было лучше использовать речную воду для сельского хозяйства вместо того, чтобы её «тратить», позволять ей утекать к морю и растить дикого лосося. Ирония в том, что слово «сохранение» произошло из взглядов Прогрессоров на хранение воды в резервуарах так, чтобы она могла использоваться для орошения зерновых культур в течение летнего сельскохозяйственного сезона. Для Прогрессоров ключ к сохранению был в эффективном использовании всех естественных ресурсов.86 Фактически, Прогрессорское движение сохранения не стремилось прекратить массовую эксплуатацию природных ресурсов; скорее, оно стремилось заменить чисто рыночную эксплуатацию хорошо организованной и планируемой эксплуатацией.87 В 1900 году термин «сохранение» имел значение, отличное от сегодняшнего.

Бюро Рекламации применило всю власть и ресурсы федерального правительства, чтобы перестроить сезонные потоки западных рек для нужд ирригации, но слабо при этом представляло, какой эффект его методы «сохранения» оказывают на лосося. Бюро строило плотины водохранилищ без каких-либо условий прохода взрослого и молодого лосося и не экранировало ирригационные каналы, чтобы предотвратить попадание рыбы на поля фермеров.

Уже в 1931 году менеджеры лосося и рыбаки жаловались, что Бюро Рекламации небрежно относится к законам штатов, направленным на защиту лосося. Хотя Генри О'Молли, американский специальный уполномоченный по рыболовству, полагал, что «федеральное правительство в своем рассмотрении проектов плотин и ирригации должно следовать законам штата, в котором они работают», Вашингтонский Департамент Рыбы и Дичи указал, что Бюро Рекламации игнорирует законы штата, требующие путей прохождения рыбы через плотины.88 С присущим ему стремлением к максимальной эффективности бюро заявило, что сельское хозяйство гораздо лучше использует воду, чем рыба. Такое отношение было выражено генеральным директором управления, Б. Е. Стаутмайером, в письме об ирригации на Якима: «Поскольку в долине Якима проживает приблизительно 100,000 людей, зависящих от ирригации, я не думаю, что есть какой-либо серьезный аргумент, чтобы забрать воду у ферм и садов для улучшения положения рыболовства».89

Пока орошаемое сельское хозяйство распространялось по Северо-Западу, огромное количество молодого лосося было убито способом, подобным тому, свидетелем которого стал Лестер Кэмпбелл, описавший сельхозугодья, покрытые ковром серебристого лосося. Когда оглядываешься назад с ясным пониманием ошибок, кажется невероятным, что серебряные поля, подобные полям вблизи Боардмена, штат Орегон, можно было найти повсюду, где водился лосось. Хотя менеджеры знали о проблеме ирригации и понимали её воздействие на рыбу, они делали мало попыток документального подтверждения количества потерянной молоди.90 Один биолог пробовал оценить число молодого лосося, убитого ирригационными отводами в Якима. В 1916 году федеральный биолог рыболовства Франк Брайант изучил площадь в 200 орошаемых акров в бассейне реки. После того, как поля были напоены водой, он прошел по всем 200-ам акрам и сосчитал мертвую рыбу. На девяноста процентах площади лежал молодой лосось, в среднем - двадцать штук на каждом акре земли. Принимая, что двадцать рыб погибало на каждом акре орошаемой земли в каждый полив, Брайант, расширил изучаемый участок до полной площади орошаемой земли в акрах в водоразделе и заключил, что каждый полив уничтожал в бассейне Якима 4,500,000 молодого лосося.91

В 1927 году биологи подсчитали, что 20 миллионов молодых лососей всё ещё гибли ежегодно в незакрытых ирригационных отводах одной только Якимы.92 Несмотря на столь массовые потери, до 1930-ых годов было предпринято немного серьезных или эффективных действий, чтобы предотвратить попадание рыбы на сельскохозяйственные поля. Прошло уже более восьмидесяти лет с тех пор, как первые ирригационные каналы начали посылать молодь лосося на смерть. И вот федеральное правительство начало экспериментировать с различными механическими устройствами, чтобы предотвратить вход молодой рыбы в водоотводы.93

В 1949, чтобы компенсировать воздействие крупных проектов развития водного хозяйства на лососей, была инициирована Программа Развития Рыболовства в нижнем течении реки Колумбии. Как часть программы, федеральное правительство финансировало экранирование ирригационных отводов, но тридцатью семью годами позже программа всё ещё обнаруживала неэкранированные отводы в бассейне Колумбии.94 Не далее как в 1996, Национальный Совет Научных Исследований в своей работе по изучению лосося сообщил, что менее одной из 55 тысяч водоотводов в Орегоне было экранировано, и 3,240 были внесены в список, как имеющие высокую необходимость экранирования. Кроме того, осмотр насосных участков на орегонском берегу Колумбии в 1994 году обнаружил, что 80 процентов из них не исполняют требований по защите молодого лосося.95

Но экранирование ирригационных каналов исправляет только часть проблемы. Вода всё ещё отводится, иссушая потоки или причиняя их перегрев. Недостаток воды в реках остается проблемой, которая в значительной степени игнорировалась.


Плотины

У большинства людей плотины и проблемы, которые они создают для лосося, ассоциируются с большими плотинами, построенными на реках типа Колумбия, Снейк, Скагит, Рог, Тринити и Сакраменто между 1930-ыми и 1970-ыми. Однако ещё до 1930-ых были построены сотни меньших плотин для муниципальных водных хранилищ, запасов для полива, ирригации, золотодобывающей промышленности и выработки энергии. Подобно своим большим копиям, эти малые плотины также не давали лососю достигнуть области нереста, затопленной вверх по течению среды их обитания, и ухудшали среду его обитания ниже по течению, изменяя свойства потока. В бассейне одной только Колумбии до 1930 года на притоках были построены тридцать две крупные плотины. Многие из них превышали в высоту пятьдесят футов.96 Проблемы, которые плотины ставили перед лососем, были хорошо известны уже тогда, когда пионеры только прибыли на Северо-Запад. В Новой Англии, где заводская промышленность активно использовала энергию рек, атлантический лосось был уничтожен во многих потоках уже к середине девятнадцатого столетия.97 В результате, законодатели Северо-Запада издали законодательство, чтобы защитить лосося от плотин почти сразу, как только началось заселение и развитие региона. Уже в 1848 году граждане Орегона включили в свою территориальную конституцию пункт, утверждающий, что «реки и потоки…в которых лосось найден или в которые он заходит, не должны перекрываться плотинами или чем-то подобным, если только такие плотины или преграды не построены так, чтобы позволить лососю проходить свободно вверх и вниз по таким рекам и потокам».98 В 1890 году главный законодательный орган штата Вашингтон также издал закон, требующий обеспечить проход рыбы через все плотины.99 Но эти законы, подобно большинству других, направленных на защиту среды обитания лосося, плохо исполнялись.

На юго-западе штата Орегон, в бассейне Рог, например, на притоках в пределах диапазона распространения лосося было построено несколько сот плотин. Они в основном обеспечивали водой горную промышленность и ирригацию. До 1920 года многие из этих конструкций не имели устройств для прохождения лосося. Общественное давление и движение, организованное Р. Д. Хьюмом – владельцем рыбоконсервного завода в нижнем течении Рог - наконец привело к строительству лестниц для рыбы на большинстве плотин-убийц.100

На стыке столетий две плотины, построенные в основном русле Рога близ Грантс Пасс, штат Орегон, не обеспечивали возможность прохода лосося. Одна из них, сложенная из бревен, 12 футов высотой, была построена энергетической кампанией “Grants Pass Power Supply Company” в 1890 году. Несколько лососей могли преодолеть конструкцию какими-то путями, но большинство было блокировано. В течение всего лета река была переполнена рыбой на расстоянии полмили ниже плотины. В 1905 году наводнение разрушило её, но сразу же была возведена шестифутовая конструкция, в которой также недоставало лестницы для рыбы. Постепенно разрушаясь, к 1940 она уже перестала быть проблемой.101

Вторая плотина наносила столь очевидный вред, и настолько явно игнорировала закон, что простые граждане приняли собственные меры. Амент Дам была конструкцией в 25 футов высотой, построенной в 1905 тремя милями выше Грантс Пасс. Сначала она вообще не имела лестницы рыбы, и ни один лосось не мог пройти вверх по течению. В 1906 лестница была построена в центре дамбы, но действовала неэффективно. Кто-то неизвестный, возмутившись полной блокадой идущего на нерест лосося, пустил по течению на плотину лодку, начиненную динамитом, и повредил так, что восстановить её было невозможно.102

В 1930-ые годы федеральные органы планирования заложили основу сорокалетнего безумного строительства плотин на реках, которые всегда были домом лосося. Но задолго до начала этой крупной программы небольшие запруды уже разрушили среду значительного числа мест обитания лосося в небольших притоках. Например, в 1932 году Комиссия Рыбы Орегона подготовила «многоцветную карту промышленности» бассейна Колумбии, создав её на основе данных, собранных за пятнадцать лет. Карта наглядно показала, что «около 50 % наиболее высокопродуктивной области бассейна были потеряны для [лососёвой] промышленности из-за строительства для ирригации и энергетики плотин, изолирующих области нереста».103 Плотины уничтожили лосося в крупных реках, особенно в засушливых внутренних областях. В реках высокогорной пустыни, таких как Бойс, Молхеур, Овайхи, Пейит, Уэйзер, Бёрнт и Паудер он исчез в первые десятилетия двадцатого века.104 На Бруне и Овайхи плотины блокировали всю чавычу, которая шла из океана в Неваду.105

С 1932 года, когда Комиссия Рыбы Орегона провёла свои исследования, до появления первых систематических обзоров среды обитания должно было пройти ещё шесть лет, так что оценка 50-ти процентной потери, вероятно, не включала ущерб, созданный заготовкой леса, пастбищами и горной промышленностью. С 1840 по 1930 годы, за короткий девяностолетний период (двадцать два поколения лосося чавычи), который последовал за первой мощной волной вторжения пионеров в Северо-Запад, реки региона и среда обитания лосося подверглись существенной перестройке и деградировали. Волны поселенцев делили водоразделы между собой по экономическим интересам. Торговцы мехом брали бобра, горняки - золото и гравий, лесорубы - деревья и берега рек, скотоводы - поля и прибрежные зоны, фермеры – воду, а плотины - энергию рек и жизненное пространство лосося. Каждый хватал часть экосистемы, немного или вовсе сдерживаемый правительством, немного или вовсе не обеспокоенный тем, как его действия повлияют на других. Так они разделили, разбили на части и разрушили дом лосося.

Чтобы всесторонне оценить последствия этого процесса деградации среды обитания, нам нужно вспомнить об эволюционном наследстве лосося - тема, которой мы коснулись в конце первой главы. Как уже было сказано, пейзаж тихоокеанского Северо-Запада невероятно разнообразен. Он включает горы, пустыни, плоские долины, прибрежные предгорья, scablands, и потоки лавы. Большие и малые реки прокладывают себе путь через эту сложную мозаику. Реки, меняя свой вид от сезона к сезону, непрерывно поддерживают основную структуру среды обитания лосося. Взаимодействуя, земля и вода создают множество разнообразных сред обитания, в которых может жить лосось, непрерывную цепочку от устья до истоков. Вдобавок к этому - мешанина природных условий. Климат прибрежных и внутренних областей, зона тени дождя на восточной стороне гор, влажные области на их западных склонах. В этой сумасшедшей неразберихе - тысячи микросред обитания, каждая со своими собственными требованиями к выживанию рыбы.

Для лосося эта путаница сред обитания – набор, состоящий из благоприятных областей, где вероятность его выживания высока, и областей, где она маловероятна. Пики и провалы выживания в этом наборе постоянно меняются, во многом подобно пикам и провалам в морской среде обитания. Например, икра чавычи, отложенная в чистом гравии истоков, имеет большую вероятность выжить, чем икра, отложенная в заиленном гравии нижнего течения реки. Позже, молодая чавыча в нижнем течении реки и в устье имеет большие шансы на выживание, чем рыба, оставшаяся в холодной воде истоков. С другой стороны, через несколько лет вода в нижнем течении может стать слишком теплой для лосося, чтобы он мог пережить в ней лето. Лосось отвечает на пики и провалы выживания в этом наборе благодаря Жизненным Циклам – тем путям, которыми он проходит по реке на всех стадиях жизни. Разнообразие Жизненных Циклов – это способ решения проблемы выживания в многообразной и постоянно меняющейся смеси сред обитания.

На нетронутых реках каждая популяция лосося состоит из нескольких стад, имеющих свои собственные жизненные циклы, иначе говоря - альтернативные стратегии выживания. В отличие от лососей, выросших в инкубаторе, в режиме откормочной площадки, лососи естественных популяций не делают одно и то же в одном и том же месте и в одно время. Они следуют различными тропами жизни через время и пространство. По ходу того, как речная среда обитания меняется из-за стихийных бедствий (пожары, наводнения, засуха, и так далее), одни жизненные циклы поднимают лосося на пик вероятности выживания, в то время как другие – снижают её. Это многообразие жизненных циклов уменьшает риск высокой смертности и гибели всей популяции в естественным образом меняющейся среде. Даже если среда обитания менялась из-за природных катаклизмов и колебаний климата, сложносоставная стратегия выживания лосося позволяла ему оставаться продуктивной и надежной основой экономики индейцев - системы, существовавшей несколько тысяч лет.

Когда белые поселенцы начали перестраивать реки Северо-Запада, одна за другой тропы жизни лосося превращались в смертельные ловушки. Ирригация иссушила реки в нижнем течении, прерывая движение лосося на летние месяцы. Выпас скота уничтожил прибрежную растительность, подняв температуру воды и сократив области обитания подрастающего лосося в потоках. Заготовка леса разрушила среду обитания в реках. Рыбоводные заводы содрали биоразнообразие, как бесполезное лепное украшение, приводя лосося к однородности, больше соответствующей фабричному производству. Плотины отрезали области нереста, роста и перекрыли миграционные пути. На многих реках Северо-Запада нерест и рост молоди лосося ограничены маленькими областями в истоках рек. Проход рыбы ограничен узким окном весной. Разнообразие Жизненных Циклов, сложное множество тропинок жизни в речной среде обитания сильно сократилось. Результат потери разнообразия становится наиболее очевиден в периоды природных катаклизмов, таких как длительная засуха или изменения продуктивности океана.

Сегодня рыбоводы плодят гигантские косяки одомашненного лосося, который запрограммирован мигрировать к морю и возвращаться на нерест в одно и то же время. Эти стада однородного лосося, выпущенного из инкубаторов, порождены видением контролируемых рек и экосистем. Они - проявление попытки загнать рыбу в рамки нашего мировоззрения. И, несмотря на то, что какие-то из тропинок жизни в речной среде обитания сохранились, возрождение тихоокеанского лосося будет невозможно, пока мы порождаем призраков тех жизней лососей, которые когда-то существовали в здоровых реках.




























Глава 5


Ничьё богатство

Первая волна евроамериканцев пришла на тихоокеанский Северо-Запад за мехом. Но в скором времени, несмотря на то, что добыча меха оставалась главной задачей, нужда заставила их обратиться к лососю, и не проходило много времени с момента прибытия, как траппер съедал свой первый кусок серебристой рыбы. В первые годы, прежде чем фермерство разнообразило рацион торговцев мехом, многие одиночки, добывавшие мех на отдалённых форпостах Гудзонской компании, жили исключительно на однообразной диете из вяленого лосося. Большинство из них не считало заполнявшую реки серебристую рыбу чьим-то даром и не относилось к ней, как к важному коммерческому товару. После зимы, проведенной почти исключительно на вяленом лососе, они считали его проклятием. При употреблении в больших количествах и в течение длительного времени, сочное мясо лосося оказывает мощное слабительное воздействие. Томас Дирс, служащий форпоста на реке Томпсон, жаловался на это в письме своим друзьям: «Вы знаете, что я человек стройный, и что бы вы сказали, увидев теперь моё истощенное тело. Каждое утро, одеваясь, я подвергаюсь опасности провалиться в брюки и упасть в ботинки. Каждый вечер я ложусь в постель голодным и страстно мечтаю о чём-то лучшем, чем этот ужасный вяленый лосось, которому мы обязаны жизнью. А вот совершенно медицинский факт – этим самым утром один из моих людей, справляя естественные надобности, опорожнил желудок на расстояние в 6 футов. Это реальный и почти невероятный факт, но такое часто бывает у всех нас».1

Евроамериканцы покупали лосося у индейцев в основном для личного потребления, и незначительное количество.2 В некоторых местах, однако, торговцы потребляли больше рыбы. Например, торговцы мехом форта Окаган съели 18411 вяленого и 739 штук свежего лосося в 1826 году. В другом поселении, на озере Стюарт, жители съели 12 тысяч хвостов. Столь сильная зависимость от лосося в первые годы освоения региона на дальних форпостах означала, что в годы слабых подходов лосося трапперам приходилось зимой жить впроголодь.3

Интенсивный вылов истощал популяции бобров, и некоторые торговцы, включая Джона Мак-Лохлина и Джорджа Симпсона, начали в своих мыслях заглядывать вперёд, дальше торговли мехом. Они видели региональную экономику, основанную на экспорте лосося и сельскохозяйственной продукции. Мак-Лохлин и Симпсон верили, что лосось потенциально более важен для долгосрочного экономического успеха их компании на тихоокеанском Северо-Западе, чем сельское хозяйство.4

Другие пришельцы тоже видели в массовых подходах лосося коммерческие возможности. Капитан Джон Доминис из Бостона привел свой бриг “Овайхи” в Колумбию в 1829 году и стал первым американцем, солившим и доставлявшим тихоокеанского лосося на Восточное побережье. Заготовка соленого лосося была проста, если не аппетитна. Голову отрезали, и рыбу пластали в длину. Филе снимали и укладывали в большие бочонки с солевым раствором, настолько крепким, что в нем могло плавать сырое яйцо. Когда бурая пена всплывала, рассол сливали и заменяли свежим. Процесс повторяли несколько раз, а потом рыба в свежем рассоле запечатывалась в бочонке.4 Заготовленный таким образом лосось обычно хранился несколько недель, достаточно долго для того, чтобы доплыть по океану до пункта назначения.

Доминис засолил и упаковал лосося в 53 большие бочки из-под рома, которые продал в Бостоне на оптовом рынке, получив 742 доллара. Несмотря на первый успех, капитан Доминис не отправился за лососем снова, отчасти потому, что имел трудности с британскими чиновниками из Гудзонской компании. Кроме того, он был раздражен тем, что его заставили уплатить импортную пошлину в 106 доллара, поскольку американское правительство считало тогда нижнюю Колумбию иностранным государством. Но, скорее всего, Доминис забросил лососёвый бизнес потому, что его солёная рыба имела настолько плохой вкус, что весьма слабо продавалась в розницу.6 Плохой вкус переработанной рыбы оставался камнем преткновения для раннего лососевого бизнеса.

Как бы то ни было, другой житель Бостона, капитан Натаниэль Вайет, прибыл на Колумбию, чтобы торговать мехом и поставлять соленого лосося. Добираясь сухим путем, Вайет отправил груз бочек и соли по морю, на судне «Султан». Прибыв в форт Ванкувер в 1834 году, он узнал, что «Султан» пропал в море. Пришлось послать за новыми припасами. Тем временем он построил на острове Сауви форт и начал добывать рыбу на месте слияния Колумбии и Вилламетта. Поскольку индейцы были лучшими рыболовами, Вайет планировал нанимать их для лова лосося, которого он хотел солить и продавать на Гавайи и в Бостон. Но у Гудзонской компании были свои планы на этот счёт. Привыкшая к монопольной торговле в регионе, она не намеревалась уступать лов лосося американцам. Мак-Лохлин поднимал цену, которую он платил индейцам за рыбу до тех пор, пока Вайет не понял, что он уже не сможет с ним конкурировать. Через год он свернул свои операции и покинул Колумбию, лишь частично загруженный соленой рыбой.7

Гудзонская компания продавала лосося через сеть своих магазинов. В Лондоне вспомогательная фирма «Пелли, Симпсон и Компани» помогала расширять рынок потребления соленого лосося в Европе, но стоимость экспортируемого лосося оставалась небольшой. Из-за частой нехватки соли и бочек, из-за того, что продукт получался низкокачественным, Гудзонская компания не могла расширить свой бизнес рыбных поставок настолько, чтобы полностью использовать огромное количество рыбы, входившее в реки каждый год. Из-за плохого качества товара рынок сужался и в конце концов экспорт солёного лосося в Англию компания прекратила.8 Но даже при этих проблемах суда, покидающие Колумбию, обычно везли несколько бочек солёного лосося в качестве груза. Когда Британия и Америка в 1846 году подписали международный договор, устанавливающий границу по 49-ой широте, Гудзонская компания покинула низовья Колумбии, оставив рыбалку индейцам и американским поселенцам.

Когда в 1840-ые и 1850-ые годы эмигранты потекли на Северо-Запад, привлеченные плодородными полями долины Вилламетт в Орегоне или золотом Калифорнии, американские бизнесмены попытались возобновить коммерческий лов лосося. В 1850-ые годы 60 судов ловили рыбу в Сакраменто между фортом Саттера и бухтой Суисин. К 1853 году солёный лосось, добытый на Сакраменто, проложил себе путь через рынок Сан-Франциско в Австралию. Но рабочие волнения в среде рыбаков, стремления к поиску золота и недостаток соли мешали работе зарождавшейся рыбной промышленности Калифорнии.10

Американские бизнесмены попытались возобновить коммерческий лов лосося севернее – на Колумбии. Местные жители ловили его жаберными сетями, солили и отправляли на Гавайи и Восточное побережье. В 1861 году Х. Н. Райс и Джотэм Рид засолили 600 бочек лосося, в каждой около 200 фунтов, и продали их по $12 за бочку. Через год они засолили и продали 2 тысячи бочек лосося, но растущее предложение сбило цену до 6 $ за бочку.11 В 1860-ых коммерческая лососёвая промышленность появилась и на Колумбии, но непредсказуемое и зачастую плохое качество солёного лосося мешали увеличению рынков и прибылей. Каждый год, когда лосось возвращался с кормивших его океанских пастбищ на нерест, бесхозное богатство наполняло реки Северо-Запада. Чтобы завладеть им, рыбаки должны были понять, как превратить лосося в ходовой товар.


Зарождение и развитие промышленности консервирования лосося.

Первым белым рыбакам пришлось столкнуться с той же проблемой, с которой столкнулись три тысячи лет назад индейцы. Лосося легко было выловить в больших количествах за то короткое время, пока он шел на нерест, но добыча пропадала через несколько дней, если не была обработана. Соленый или копченый лосось терял свои вкусовые качества, а плохой вкус мешал увеличению потребительского рынка до размеров, которые возможно было обеспечить. Предпринимателям был необходим такой способ заготовки рыбы, который сохранял бы её вкусовые качества даже после долгого хранения. Первые рыбаки не знали, что решение этой ключевой проблемы уже существовало. На самом деле оно было известно уже более полувека.

В 1809 году французский биохимик Николас Апперт участвовал в конкурсе изобретателей по изысканию способа сохранения здоровой пищи для измученной цингой армии Наполеона Бонапарта. Он получил приз – 12 тысяч франков за довольно простую, но эффективную идею. Он укладывал свежие или приготовленные мясо, рыбу или овощи в бутыли, запечатывал их и нагревал в кипящей воде. Еда, приготовленная таким образом, сохраняла свои вкусовые качества и могла храниться несколько месяцев. Изначально придуманное для армии Наполеона, консервирование, в конце концов, произвело революцию во всей пищевой промышленности.12

Николас Апперт подал идею, а Уильям Хьюм приложил энергию, воображение и смелость, принеся её на Северо-Запад и положив начало промышленности консервирования лосося. Хьюм был одним из тысяч американцев, пересекших в 1849 году континент, чтобы найти золото в горах Калифорнии, но его мотивы и цели были иными, чем у его товарищей. Прежде, чем покинуть Аугусту, штат Мэн, Хьюм занимался ловом атлантического лосося. И в отличие от других эмигрантов он не собирался искать золото в гравии калифорнийских ручьев. Он пришел, неся с собою сделанные им самим жаберные сети, чтобы добывать серебро, заплывающее в Сакраменто. Через несколько лет лова и продажи лосося на рынке свежей рыбы, Хьюм вернулся в 1856 году в Mэн и рассказал своим братьям историю о миллионах лососей в реках западного побережья и о том, как легко его ловить. Он убедил братьев Джорджа и Джона, и они поехали с ним в Калифорнию. Во время своей поездки в Калифорнию братья Хьюм и увидели связь между открытием Николаса Апперта и тихоокеанским лососем.

Поскольку в то время каждая консервная банка делалась и запечатывалась вручную, жестяные работы были неотъемлемой частью ранней рыбоконсервной промышленности. Братья Хьюм знали, как ловить рыбу, но у них не хватало знаний и умения для того, чтобы запустить рыбоконсервное производство. К счастью, один из одноклассников Джорджа Хьюма работал жестянщиком и уже имел некоторый опыт в консервировании лобстера и атлантического лосося. Джордж вернулся в Мэн в 1863 году и убедил своего друга, Эндрю Хэпгуда, присоединиться к братьям в Калифорнии следующей весной.

Самый младший из братьев – Роберт Денистон также присоединился к компании в качестве заместителя на небольшом жаловании. Ещё мальчиком он был свидетелем публичного спора двух богатейших людей Аугусты о том, как разделить лосося в реке Кеннебек; лосося было уже настолько мало, что только богачи могли себе его позволить, но даже тогда его не хватало.13 Сейчас он стремился увидеть собственными глазами миллионы лососей, наполняющих западные реки. Следующей весной, на барже, стоявшей на якоре напротив K. Стрит в Сакраменто, фирма Хэпгуд, Хьюм и Компания начала паковать чавычу в сделанные Эндрю Хэпгудом жестяные банки.14

Тридцать девять лет спустя Р.Д. Хьюм, к тому времени главная фигура в индустрии консервирования лосося, вспоминал тот первый год. Они законсервировали 2 тысячи ящиков лосося, но трудности были столь велики, что он не понимал, почему они не бросили дело. Все банки нужно было запаивать вручную грубым инструментом Хэпгуда. Процесс этот зачастую давал неполную герметичность, а способа проверить качество пайки не было. Несколько банок взорвалось при варке, а половина упакованного лосося испортилась, ещё на барже из-за негерметичной консервации. Трудности были велики, но ещё тяжелее оказалось убедить торговцев в Сан-Франциско покупать новый продукт. К концу первого сезона все эти проблемы довели компаньонов до грани отчаяния, так как «несколько сотен долларов представляли весь их интерес в этом бизнесе». И вот, когда они уже были готовы всё бросить, один бизнесмен из Сан-Франциско оплатил расходы по доставке и нашел рынок сбыта консервированного лосося по цене $5 за ящик. Индустрия выжила.15

Но эйфория продлилась недолго. Хэпгуд верил, что он сможет решить проблему некачественной пайки банок, но существовал фактор, который братья Хьюм не могли контролировать - подходы лосося. К 1864 году стада лосося на Сакраменто быстро истощались. Ирригация, строительство железных дорог, гидравлические методы горнодобывающей промышленности стремительно разрушали среду обитания лососёвых, сокращая подходы рыбы.

Несмотря на обескураживающе слабый подход рыбы в 1865 году, Хэпгуд, Хьюм и Компания смогли законсервировать ещё 2 тысячи ящиков чавычи на своей временной барже, но братья понимали последствия ухудшения среды обитания в реке. Три поколения Хьюмов ловили атлантического лосося на Кеннебеке в Мэне и за это время они стали свидетелями коллапса рыболовства из-за загрязнения и непреодолимых плотин. Мрачная ситуация, складывавшаяся на Сакраменто, была им слишком знакома. Но братья оставались оптимистами. В конце концов, это же был Запад. Здесь было, куда отправиться, и всегда находилась река, в которой ещё можно было ловить рыбу. И в 1866 году Джордж и Уильям Хьюм отправились на север, к Колумбии, в которую ещё возвращались на нерест миллионы лососей.

Они выбрали место у Игл Клифф, в сорока милях от моря, на вашингтонском берегу реки. Построили консервный завод и перевезли всё своё оборудование из Калифорнии. В первый год они произвели 4 тысячи ящиков, в каждом 48 однофунтовых банок.16 Чтобы оценить значение перемен, которые новая технология консервирования привнесла в лов лосося, посмотрим на быстрое изменение объемов вылова.. В 1860 году вся добыча лосося в Орегоне оценивалась в $13450.17 В 1866 году 4 тысячи ящиков консервированного лосося братьев Хьюм стоили $32 тысячи, а четырнадцать лет спустя стоимость лосося, добытого на Колумбии, увеличилась стократно, до $3,257,790.18 Хьюм разбогатели, а их открытие дало толчок очередному наплыву искателей приключений, на этот раз стремящихся добыть лосося из рек.

Предприниматели, глядя на древние реки Северо–Запада, ежегодно привлекающие миллионы лучшего лосося, видели перед собой лишь бесхозное богатство, плывущее из океана прямо в их сети. Всё, что им нужно было сделать – превратить лосося в товар и, в конце концов – в деньги. Но, чтобы сделать это, им нужно было решить четыре основные проблемы. Они нуждались в технологии, которая сделала бы лосося вкусным продуктом с долгим сроком хранения. Им нужен был рынок сбыта больший, чем тот, который когда-то был создан Гудзонской компанией. Им необходимо было создать рыбное производство с эффективными технологиями. И, наконец, нужен был капитал, чтобы производить и покупать консервирующее оборудование.

Пионерское производство Хьюмов решило первую проблему. Лосось из грубых, сделанных вручную консервных банок на вкус был гораздо лучше, чем соленая или вяленая рыба. Рынки были готовы расширяться, особенно в индустриально развитых городах востока США и Англии, где растущее число рабочих вызвало большой спрос на дешевую, здоровую пищу. В Англии, например, рабочие покупали консервированного лосося по цене, вдвое меньшей, чем свежее мясо. Консервированный лосось стал настолько привычен в Англии, что даже британская армия внесла его в свой обычный рацион.19 Эффективные технологии, необходимые для механизации консервирования, уже были разработаны на восточном побережье и в Англии, где массовое производство мяса, рыбы, фруктов и овощей было хорошо развито.20 И еще, Западу нужен был капитал.

К счастью для предпринимателей, США тогда находились на волне экономического роста, подхлестнутого индустриальной революцией. Как это видел французский политолог Эмил Буотми, основной движущей силой Америки в то время была не её хвалёная демократия, а экономика. Эмиль Буотми сравнивал страну с огромной коммерческой компанией, имеющей целью разработку, освоение и капитализацию огромных пространств своей территории.21 Америка желала инвестировать разработку своих природных ресурсов. Капитал искал вложений в потенциальную прибыль, даже если это была лишь искра идеи, мерцание которой в просторах дикого запада поддерживали в борьбе четыре рыбака из Мэна. Хьюмы легко нашли инвесторов с деньгами, которые позволили им получить больший доступ к бесхозному богатству, которое заплывало в реки Северо-Запада.

С притоком капитала индустрия консервирования лосося вступила в период быстрого роста. За два десятилетия был освоен весь регион. Когда Хьюмы переехали в Игл Клифф, они привезли с собой только заводик, который до того стоял на Сакраменто. Однако в 1874 году увеличение подходов лосося стимулировало новые инвестиции в индустрию консервирования лосося. Производство на Сакраменто достигло своего пика в 1882 году, когда на 19-ти заводах было произведено 200 тысяч ящиков лосося.

После первого года успешной работы на Колумбии братья Хьюм и Хэпгуд приобрели финансовую самостоятельность, и каждый построил свой собственный завод. Огромные прибыли и свободный лов рыбы привлекали многих в новую индустрию. К 1883 году на Колумбии действовал уже 31 завод. В тот год добыча весенней и летней чавычи на реке достигла своего пика. Когда стада весенней чавычи стали подавать первые признаки истощения, заводы начали консервировать считавшуюся худшей по качеству осеннюю чавычу. В конце концов, потребность растущего числа заводов в рыбе стали обеспечивать другие виды лососёвых, такие как нерка, кижуч и горбуша (Рисунок 5.1).

Рыбоконсервные заводы распространились по всем рекам Северо-Запада. Например, самый молодой из Хьюмов, Роберт, в 1876 году продал свой завод на Колумбии и переехал на юг, на реку Рог. В том же году фирма Джексон, Майерс и Компания направилась на север к Пьюджет-Саунд, где построила рыбоконсервный завод севернее Сиэтла у Мукилтео.22 Подобно гигантскому спруту, лежащему на Колумбии, промышленность простерла свои щупальца к большим и малым рекам в самых отдаленных уголках тихоокеанского Северо-Запада. К концу 1880-ых добыча рыбы велась в большинстве рек побережья штатов Орегон, Вашингтон и Калифорния, в которых популяции лосося были достаточно большими, чтобы обеспечить работу консервного завода (Таблица 5.1). Даже в малых реках лосося вылавливали и отправляли к ближайшим заводам.



Рисунок 5.1. Уловы Чавычи, кижуча, кеты и нерки в Колумбии, 1866-1994 (Источники: Бейнинген 1976, Департаменты Рыбы и Дикой Природы штатов Орегон и Вашингтон 1995)


Одновременно промышленность развивалась и в Канаде. Джеймс Сим в порядке эксперимента законсервировал несколько ящиков лосося на Фрейзере уже 1867 году. Он экспортировал дюжину упаковок в Англию и прекратил операции. Небольшие рыбоконсервные заводы появились снова в 1870 году и остались в постоянной работе. Как только заводы закрепились на Фрейзере, они быстро распространились на другие реки. К 1900 в Британской Колумбии действовало уже семьдесят восемь рыбоконсервных заводов.23

На Колумбии переход к лову и консервированию других, помимо чавычи, видов лосося лишь на время отодвинул неизбежное. Общий объем производства консервных заводов по всем видам лосося на Колумбии достиг максимума в 635 тысяч ящиков в 1895 году. К тому времени лосось не только подвергался интенсивному лову, но и страдал от быстрого ухудшения среды обитания в обширной сети притоков Колумбии. Несмотря на то, что рыбы всё ещё было в достатке, многим наблюдателям становилось ясно, что консервная промышленность не выживет, если штаты не примут меры по защите лосося.24 Колумбия сохраняла свое лидирующее место в промышленности недолго. В 1897 производство лосося в Британской Колумбии превысило один миллион ящиков. Потом консервные заводы Пьюджет-Саунда упаковали почти один миллион ящиков в 1899. В том же году продукция консервных заводов штата Аляска впервые превысила показатель в один миллион ящиков.

Лов лосося, который зародился на Сакраменто и за тридцать лет превратился в полноценную отрасль промышленности на Колумбии, где с тех пор и находится её центр, обязан этим богатству вод штатов Аляска и Британская Колумбия. К 1915 году уловы лосося во всех реках к югу от Фрейзера достигли своего пика и прошли его (Таблица 5.2).Уже никогда не стояло больше тридцати девяти консервных заводов на Колумбии, а после 1887 года число действующих рыбоконсервных заводов начало медленно, но неуклонно уменьшаться.25 Последний из стоящих на Сакраменто закрылся в 1919 году, упаковав всего 3,125 ящиков рыбы. Менее чем за пятьдесят лет (а это двенадцать поколений чавычи), запасы природы были разграблены. Её не принадлежащее никому богатство - тихоокеанский лосось - пожиралось на жадных линиях заводов. Рыбоконсервная промышленность к югу от Британской Колумбии уже посеяла семена своего окончательного упадка.


Таблица 5.1. Даты строительства первых рыбоконсервных заводов в штатах Орегон, Вашингтон и Калифорния.

Местоположение

Первый завод

КАЛИФОРНИЯ

Sacramento River (Сакраменто)

1864

Smith River (Смит)

1878

Klamath River (Кламат)

1888

Noyo River (Нойо)

1917

ОРЕГОН

Columbia River (Колумбия0

1866

Rogue River (Рог)

1877

Siuslaw River (Сиусло)

1878

Umpqua River (Умпква)

1878

Coquille River (Кокуиль)

1883

Tillamook Bay (Бухта Тилламук)

1886

Alsea River (Олси)

1886

Nehalem River (Нехалем)

1887

Nestucca River (Нестакка)

1887

Coos River (Кус)

1887

Yaquina River (Якина)

1887

Siletz River (Силез)

1896

ВАШИНГТОН

Puget Sound (Пьюджет-Саунд)

1877

Grays Harbor (Залив Грейс)

1883

Willapa Bay (Бухта Уиллапа)

1884

Queets River (Квитс)

1905

Quinault River (Квиналт)

1911

Soleduck River (Соулдак)

1912

Hoh River (Хо)

1917

Источник: Кобб 1930.


Таблица 5.2. Максимальные значения выработки продукции из всех видов лосося некоторыми рыбоконсервными заводами на южном берегу Фрейзер. Источник: Кобб 1930.

Местоположение

Год максимального производства

Количество ящиков

Sacramento River (Сакраменто)

1882

200,000

Columbia River (Колумбия)

1895

634,696

Willapa Bay (Бухта Уиллапа)

1902

39,492

Coastal Oregon rivers

(Реки побережья штата Орегон)

1911

138,146

Grays Harbor (Залив Грейс)

1911

75,941

Klamath River (Кламат)

1912

18,000

Puget Sound (Пьюджет-Саунд)

1913

2,583,463

Coastal Washington rivers

(Реки побережья штата Вашингтон)

1915

31,735

Консервирование лосося

Ветреным мартовским днем 1916 года в парке Волантир города Сиэтла шестнадцать мужчин и женщина позировали для фотографии перед статуей Уильяма Сьюарда, человека, благодаря которому был куплен штат Аляска и его богатые лососем реки. Глядя на эту фотографию через восемьдесят с лишним лет, понимаешь, что люди, одетые в темные костюмы, пальто и мягкие фетровые шляпы – сливки американского капитала и его индустриальной экономики. В центре стояла большая гора банок, которую собирались отослать президенту Уилсону и его кабинету по случаю четвертой годовщины «Дня Консервированного Лосося». Гора лососёвых консервов была символом того, что могли сделать люди, которые обладали достойными качествами «бережливости и предприимчивости», если им был предоставлен неограниченный доступ к свободным богатствам дикого запада.26

Одетые в темное люди представляли крупнейшие продовольственные, рыболовные и железнодорожные компании. Их стараниями возвращение лосося стало уже не локальным событием, которое праздновали индейские племена или изолированные общины финских и норвежских рыбаков. День Консервированного Лосося заменил Церемонию Первого Лосося индейцев и, следуя за расширяющимися рынками, праздновался в таких отдаленных и маловероятных местах, как Миннеаполис, Цинциннати, Лос-Анджелес, Бостон, Денвер и Нью-Йорк. В тот мартовский день 1916 года промышленность консервирования крепко стояла на ногах, и ожидала первого весеннего лосося, возвращающегося в Северо-Западные реки. Рыбаки, китайские рыбообработчики, закатчики консервов, инженеры железной дороги и банкиры ждали и задавались вопросом: “Хорошим или плохим будет этот год?”, почти так же, как коренные народы региона ждали и задавались этим вопросом тысячи лет.

Рыбак, работник консервного завода, железной дороги и банкир не собирались обращаться с лососем как с подарком, они не выказывали какого-то особого уважения первой или последней рыбе сезона. Они не пели песен мольбы лососю, но принимали участие в церемонии и пели песни другого рода. Мисс Джой Дженотт, единственная на фотографии дама, выпрыгивала из больших красных, белых и синих копий консервной банки и пела «Сказ о Лососе», который включал лирику вроде: «Вы лучше выгляньте, мистер Лосось, или жестянщик доберется до Вас».27 В своей речи перед собравшейся толпой Председатель Большой Северной Железной дороги Ф. В. Браун обобщил взгляд индустриальной экономики на лосося следующим образом: консервированный лосось «высоко ценится железной дорогой», но его коллеги ничем не могут помочь живому лососю, потому что «он сам обеспечивает свою собственную транспортировку».28 Лосось больше не был гражданином одного с людьми общества. Вместо этого он был низведен до уровня товара, и имел ценность, только если был помещен в банки и продан.

Мало того, что владельцы консервных заводов смотрели на лосося, как на товар, но в духе игры, они ещё и относились к рыбе, как к простым цифрам. Историк Диана Невелл назвала такое отношение «играми взрослого человека».29 В ранней промышленности консервирования лосося взрослые люди старались обойти друг друга в высоко спекулятивной игре без правил, в которой сколачивались и терялись состояния.

После того, как Р. Д. Хьюм перевёз свой консервный завод на Рог в 1876 году, он предпринял некоторые шаги по защите своих вложений от свободного лова, из-за которого он покинул Колумбию. Он выкупил всю приливно-отливную зону в устье и быстро установил монополию на лов лосося по всей реке. Но Хьюм не удовлетворился простым объединением своей экономической и политической власти над южным побережьем Орегона. Он не смог удержаться от игры, и решил бросить вызов одному из индустриальных гигантов, Рыбоконсервной Ассоциации Аляски (Alaska Packers Association (APA)). Созданная в 1893 году, APA представляла собой слияние нескольких независимых компаний, и была призвана регулировать цены и объединить производство на меньшем количестве заводов для сокращения издержек. APA делала то же самое, что и Хьюм на Роге, но в большем масштабе. Ассоциация контролировала 72 процента от всего лосося, производимого в штате Аляска.30

В 1893 году сутяга Хьюм предъявил APA иск по использованию торговой марки. Хотя дело было формально улажено в суде, оно, очевидно, осталось для Хьюма нерешенным, потому что в том же году он послал судно «Ferns S. Thompson» к Аляске, чтобы бросить вызов монополии APA. Его авантюра на Аляске провалилась, а APA приняло ответные меры, послав свой пароход «Thistle» на Рог, чтобы подорвать монополию Хьюма. Ведя торговлю различными товарами, арендуя сети рыбакам и заготавливая лосося, капитан «Thistle» заявлял, что река Рог открыта для любого, кто хочет ловить рыбу.

19 октября 1893 года, через несколько месяцев после того, как APA появилась на Роге, ночной пожар полностью уничтожил рыбоконсервный завод Хьюма. «Gold Beach Gazette», газета Хьюма, обвиняла в диверсии APA, но многие подозревали, что Хьюм сам совершил поджог, чтобы получить страховку. Борьба на реках Аляски и Орегона дошла до судов и даже до американского Конгресса. APA легко сохранял свое давление на рыболовство на Роге, а Хьюм, которому не удалось выиграть дело в судах, вынужден был занимать деньги, чтобы продолжать держать «Ferris S. Thompson» в водах Аляски. Наконец, 20 марта 1895 года противники внезапно уладили спор, и каждый освободил территорию другого.31

APA наверняка не был заинтересован в лососе маленькой реки на юге штата Орегон. Это была игра, шахматный матч в региональном масштабе, в котором люди пробовали «вытолкнуть» друг друга и в залах заседаний и на диких реках.32 В основе игры, поддерживая всю суперструктуру промышленности, лежало обилие лосося, свободно вылавливаемого, и, по-видимому, неистощимого, способного стерпеть злоупотребления человека и всё ещё возвращающегося каждый год миллионами в свои родные реки. Эти драмы обычно назывались рыбными войнами, но поединки в действительности шли не из-за рыбы. Они велись за власть и контроль над ресурсами - любыми ресурсами. Когда исчез лосось, его место в качестве повода войн заняли вода для ирригации, гидроэлектроэнергия, общественные пастбища или деревья. Игра, в которую играли люди, расхватывая бесхозные богатства Северо-Запада, не требовала лосося. Фактически, как только стало ясно, что защита среды обитания лосося становится помехой для индустриальной экономики, приоритет и рыбы и рыбоконсервной промышленности быстро понизили. Но эта часть истории была всё ещё на сорок лет в будущем.

Предприниматели не размышляли о лососе в философских категориях. В то время как мир индейцев был сосредоточен на сезонных циклах природы и ритме жизненного цикла лососей, мир предпринимателей - в махинациях на рынках. Ежедневно руководитель предприятия заботится о разнице между вложениями в лосося и ценой, которую получает за него. Чтобы максимизировать эту разницу, производственные линии должны работать максимально эффективно, особенно когда много компаний конкурирует за место на рынке.

В сердце действий каждого консервного завода была абсолютная потребность поддерживать непрерывную поставку рыбы. Поскольку рыба была дешева, лучше было иметь в наличии избыточную поставку, чем рисковать и при недостатке рыбы получить 200 - 400 бездельничающих рабочих на линии. Рыбаки шли на это. Они ловили всю рыбу, какую могли, чтобы заработать достаточно денег за короткий период, и обеспечить себя на весь год. Результатом становились огромные отходы. Избытки лосося сваливались на полу консервных заводов, где они начинали гнить прежде, чем их сгребали назад в реку. Как только заводы заполняли свои емкости, рыбаки, которые не могли продать улов, просто сбрасывали рыбу за борт. В первые годы работы рыбопромышленности на консервных заводах перерабатывались только основные стада весенней и летней чавычи Колумбии и нерки Фрейзера. Другие виды лосося заводы не принимали.33

Монт Хауторн был ещё молодым человеком в 1883 году, когда он прибыл в Асторию, штат Орегон, чтобы начать изучение бизнеса в рыбоконсервной промышленности. Он остановился в Астории во время одного из самых больших подходов лосося в истории Колумбии. Рыба была всюду, поэтому его первой задачей было просто научиться справляться с ароматом, исходящим от больших груд гниющего лосося и отходов консервного завода, которыми был завален берег реки. Хауторн был настолько расстроен огромными отходами рыбы, что захотел с этим что-то сделать. В последующие годы он вспоминал разговор с представителем правительства, который прибыл в город, чтобы строить рыбоводные заводы. Человек из правительства считал, что трата рыбу впустую была позорной практикой, но ничего не мог поделать, потому что «он был послан, чтобы сохранить лосося, строя рыбоводные заводы». Хауторн вспоминал, что каждую ночь назад в реку выбрасывали около 500 больших рыбин.34 То, чему он стал свидетелем, было типично для консервных заводов, работавших на Северо-Западе.

Отходы были повсеместными и потрясающими. Некоторые из консервных заводов, работавших на Фрейзере, упаковывали только брюшки лосося и выбрасывали спинки. В годы самых больших заходов нерки заводы на Фрейзере обрабатывали 25-35 миллионов из общего количества выловленной рыбы в 35 - 50 миллионов. Разница в основном становилась отходами.35

С появлением промышленного рыболовства рыбаки подобно акулам в безумии жажды крови напали на огромные стада лосося. Тысячи, а возможно и миллионы лососей были убиты впустую рыбаками, которые продолжали фанатично ловить рыбу и после того, как заводы прекращали её покупать, хорошо понимая, что им придётся выбросить свой улов. Не убранные невода продолжали захватывать лосося, и заполнялись мертвой рыбой, покуда она не превращалась в гниющую плоть.36 Обработчики, охваченные безумием, иногда перерабатывали рыбу, пролежавшую несколько дней, даже если она уже была наполнена личинками. Конгресс не издавал федеральных инструкций, которые помогли бы гарантировать качество консервированного лосося до 1906 года.

Для индейцев Северо-Запада лосось был даром, требующим уважения. Но для белых людей и их индустриальной экономики рыба была неистощимым сырьем, необходимым для их механизмов. Эти взгляды на лосося не могли быть более разными. И хотя некоторые люди, подобно Р.Д. Хьюму, высказывались за хозяйский подход и рачительность, большинство, склонившись перед духом наживы, редко думало о лососе - по крайней мере, до тех пор, пока снижение уловов не начинало угрожать прибылям.

Рыбаки

Несмотря на то, что рыбопереработчики строили свои склады и линии заводов у самой воды, они были далеки от рек, текущих у их порогов. Их интересам ближе были восточные города с большими рынками и финансовыми учреждениями - источники прибыли и капитала. Их достаток и уровень жизни рос или падал в зависимости от решений, которые принимали люди в Нью-Йорке, Лондоне и Чикаго, мало, что знавшие о Северо-Западе, его реках, людях или лососе, в которого были вложены их капиталы.

Рыбаки – другое дело. Их судьба экономически тоже, в конечном счете, была связана с восточными промышленниками, но рыбаки всё же сильнее были связаны с рекой - рекой, чей лосось мог кормить их и их семьи, рекой, чьи сердитые капризы могли убить их. Рыбак, река, лосось, лодка и сеть, слитые в образ жизни. Как сказал сэр Вальтер Скотт: «Вы покупаете не рыбу, а человеческие жизни».37

Почти все первые рыбаки использовали тяжелое полотно жаберной сети длиной от 250 до 1,500 футов и ловили рыбу ночью, когда ячея сети была невидима для лосося. Каждый вечер в сезон его хода они выводили флот маленьких лодок под особыми парусами «бабочкой», подсвечиваемыми закатным солнцем . Флот приплывал в «рыбью темноту» - время, когда лосось начинал двигаться, пока река меняла свой цвет от ярко синего к золотому и, наконец, к черному.38 На воде рыбаки боролись с ветром и дождём и проклинали стволы огромных деревьев, захороненные на речном дне, за которые цеплялись сети. Рыбаки знали не понаслышке, что река капризна. Однажды, сильно прогневавшись, она могла уничтожить их, а на другой день могла стать такой тихой, что казалось, ласкала лодку. Река была продолжением их жизней, живым существом, которое они должны были хорошо знать, чтобы выжить. Те, кто не знал, платили высокую цену. Каждый год в течение 1880-ых Колумбия забирала от двадцати до шестидесяти жизней рыбаков. Однажды после окончания рыбацкой забастовки, когда все они помчались на реку прямо в челюсти шторма, погибло сразу двадцать человек. По всему побережью каждый год жизни теряли до 250 рыбаков.39

Рыбаки существовали на то, что историк Карлос Швантес назвал «пределом заработной платы рабочего». Скудно населенный Северо-Запад не имел местных рынков сбыта для потребления производимых здесь товаров, поэтому древесину, рыбу и полезные ископаемые отправляли на восток. Рыбаки, горняки и лесорубы были всегда на милости тех, кто управлял рынками, удерживал низкую заработную плату и заставлял их жить безо всякой надежды на лучшее будущее и лишь чуть лучше черты бедности.40 Лосось в изобилии приплывал в реки в первые годы рыболовства, но рыбаки получали за свой труд немного. По словам А.Л. Флешера, который ловил рыбу в Якина Бей на орегонском побережье: «Вы ничего не смогли бы сделать при 2-3 центах за фунт. Не было никакого выхода. Вам пришлось бы ловить тонны и тонны чтобы хоть что-нибудь сделать... У нас был целый акр сада - вот как мы выжили».41

Это была трудная жизнь, но были времена, как вспоминал Эдвард Берд, когда рыбаки и река, казалось, жили в гармонии. Родившийся в 1895 году в Янгс Бей, что в низовьях Колумбии, Эдвард Берд провел свою рабочую жизнь в индустрии лосося. «Не было более красивого вида, - вспоминал он, - чем флот из 3 или 4 сотен рыбацких лодок, раскрывших паруса и плывущих из Астории воскресным вечером почти на закате, чтобы найти место, которое они полагали благоприятным для того, чтобы бросить сети и надеяться на хороший улов».42

Рыбаки лососёвой промышленности конца 19-го века были загадкой, их трудно охарактеризовать, используя общепринятые понятия. Лов рыбы и работа рыбоконсервных заводов обеспечивали сезонную занятость иммигрантам из Европы и Китая, а многие из них были неуправляемыми бродягами, которые пьянствовали и пробивали свою дорогу в жизни через стада лосося. В 1880 году около 90 процентов рабочей силы, используемой в рыбной промышленности Орегона составляли иностранцы, и около половины из них были китайские рабочие консервных заводов.43 Через некоторое время приезжих рыбаков сменили постоянно проживающие, которые ловили рыбу во время хода лосося и работали на заготовке леса в течение всего остального года. Эта, более поздняя группа, сформировала крепкие, трудолюбивые общины, большую часть которых представляли выходцы из Скандинавии. Они выразили свои опасения, трудности работы, неуверенность в завтрашнем дне и радость жизни рыбака в высказывании: «Начинать всегда трудно, работа - наша радость, а трудолюбие преодолевает неудачу».44

В свободном, ничем не ограниченном рыболовстве конкуренция была напряженной. В отсутствие эффективной государственной власти рыбаки сами боролись между собой за право лова и использование орудий лова. Через какое-то время набор неписаных правил создал подобие порядка. Этнические общины часто устанавливали требования к определенному способу лова, в случае лосося, например, определяли дрейф жаберных сетей. Греческие рыбаки имели свой собственный участок для сплава жаберных сетей, отмеченный флагами, в нижнем течении Сакраменто, и строго запрещали другим этническим группам использовать его.45 На Колумбии в местах лучшего лова преобладали шведы и финны. Правительственного регулирования лова не было, и рыбаки руководствовались своими собственными обычаями, что иногда приводило к фатальным результатам.

Китайских рыбаков совершенно лишили права ловить лосося. В 1887 году в сообщении о рыболовстве на Сакраменто профессора Стаэндфордского Университета Дэвид Старр Джордан и Чарльз Гилберт отмечали, что все рыбаки лосося были белыми. Согласно Джордану и Гилберту, не было законов, регулирующих национальность рыбаков, но каждый знал, что любая попытка китайца ловить лосося встретит «всеобщее и вероятно фатальное возмездие».46 Китайские рыбаки в северной Калифорнии добывали креветку, кальмара и морское ухо, но и там их всячески притесняли и, в конечном счете, исключали в соответствии с уставом. Джордж Хьюм привёз китайских чернорабочих на Колумбию в 1872 году, но их участие в производстве было ограничено работой на заводе, так как неписаные правила не позволяли им ловить рыбу. В 1880 году группа китайцев восстала и попыталась ловить лосося на Колумбии. Части их лодок и сетей были найдены на берегу, и местные рыбаки не скрывали тот факт, что китайцев утопили.47

Китайцы были не единственной этнической группой, исключенной из лова рыбы. Любого, кто не входил в группу, контролирующую местный лов, могли посчитать иностранцем, и этого было достаточно, чтобы запретить ему участие в рыбалке. Иностранцы часто характеризовались как люди жадные, выступающие против бережного отношения к рыбе, и значит, необходимо было их остановить, чтобы спасти рыболовство.

Ксенофобия работала против китайских рыбаков в Сан-Франциско Бей и на Колумбии. Она также использовалась и против австрийцев, которые начинали ловить лосося кошельковыми неводами на Пьюджет-Саунд и в нижнем течении Колумбии в 1914 году. Тот факт, что Первая мировая война сделала Соединенные Штаты и Австрию врагами, увеличил список обид на них. Коренные народы региона, для которых все были пришельцами, также оказались вне новых рыбацких общин. И хотя они ловили лосося здесь тысячи лет, с ними теперь обращались так, будто они были иностранцами, и обвиняли их в истощении лососевых стад.48

Замещение индейских рыбаков

Среди разнообразного множества природных ресурсов, на которых основывалась экономика индейцев, лосось был уникален, потому что имел коммерческий интерес и для экономики белого человека. Лов лосося мог бы стать способом подключения индейцев к рыночной экономике, но этого не случилось, по крайней мере, в первые десятилетия промышленного консервирования лосося.

Когда первые белые поселенцы вступили на Северо-Запад, индейцы продолжали ловить рыбу обычными, давно известными способами, но начали добывать рыбы больше, чем им было необходимо для пропитания - излишками они торговали для получения предметов потребления типа кофе, патоки, и железных орудий. Поскольку коренные народы обладали лучшим знанием привычек лосося и техники его лова, они могли бы существовать на краю рыночной экономики, сохраняя большую часть своей культуры. Но как только начали действовать консервные заводы, прибыль и спрос на рыбу резко увеличились, что в свою очередь привлекло к рыболовству большее количество евроамериканцев, которые постепенно заместили индейцев. Немногие индейцы работали, поставляя рыбу консервным заводам, но, в конце концов, с немногими исключениями, и они теряли свои рыбалки. Многие из соглашений между коренными американцами и американским правительством давали индейцам эквивалент права собственности на половину лосося. Несмотря на эти соглашения, индейцев непрерывно вытесняли из рыболовства по всему Северо-Западу. Евроамериканцы заменили не только рыбацкие деревни и рыбаков: они заменили мировоззрение индейцев и экономику, которая работала несколько тысяч лет. Новое мировоззрение делало основной упор на экономической эффективности, краткосрочной прибыли и массовому использованию технологий. В конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий два взгляда на мир и вытекающие из них два типа экономики были совершенно несовместимы. Возможно, главной причиной несовместимости было то, что индустриальная экономика, никем не ограниченная, использовала весь водораздел целиком и, в результате, разрушила экосистемы, которые были основой изобилия лосося. Она разрушила природную базу экономики подарка коренных народов.

Реки находились в фокусе культуры и экономики индейцев региона - они были источником жизни. До прибытия евроамериканцев река была большим столом, наполненным дарами продовольствия от короля лососей, дарами, которые разделял каждый.49 Индустриальная экономика отказала индейцам в месте за этим столом, а затем разделила сам стол на независимые экономические сферы. Ирригаторы, грузоперевозчики, лесорубы, скотоводы, рыбопереработчики и рыбаки, каждый требовал не места за столом, но свою часть стола. Реки были расколоты на мозаику собственности, принадлежащей разным людям, каждый из которых преследовал свои законные экономические интересы, не принимая во внимание интересы других. Только потом, когда индустриальная экономика разрушит экологический баланс рек, и борьба за уменьшающиеся ресурсы усилится, правительство запоздало будет пытаться исправить положение в расколотой на куски экосистеме.

Права индейцев на лов рыбы гарантировались соглашениями, но их права собственности на рыбу находились в противоречии с правами собственности евроамериканцев, которые теперь владели землей, через которую реки текли. Когда индейцы пробовали следовать своему сезонному укладу лова рыбы, охоты и сбора, они натыкались на заборы и знаки «НЕ ВХОДИТЬ». Хотя суды, а особенно высокие судебные инстанции, поддерживали права индейцев на лов рыбы так же, как на их доступ к местам рыбалок, местные суды и местные органы власти ясно давали понять, что коренные рыбаки могут ловить лосося только согласно правилам, продиктованным новой культурой. Чтобы заняться коммерческим рыболовством, индейцы должны были сделать больше, чем просто поймать рыбу. Они были должны изучить целый набор новых правил, основанных на ценностях и обычаях тех, кто был у власти.

Агент индейцев Маках Генри Вебстер предлагал правительству в 1865 году помочь индейцам Северо-Запада сохранить их рыболовство, но в политике правительства преобладало стремление переселить индейцев в резервации, где их поощряли заниматься сельским хозяйством и оставить в прошлом их отношения с лососем.50 В действительности цель состояла в том, чтобы убрать индейцев с пути белых поселенцев, которые полагали, что могут лучше и эффективнее использовать природные ресурсы Северо-Запада.

В некоторых областях, подобных золотым полям Калифорнии, индейских рыбаков вытесняли потому, что вновь прибывшие буквально отрывали желтый металл от земли. Там, где индейцы не уходили с пути достаточно быстро, их просто убивали. Коренные жители Калифорнии, зависевшие от лосося, были наиболее уязвимы. Мало того, что им приходилось конкурировать с такими людьми, как братья Хьюм за рыбу, но и другие отрасли новой экономики, типа горной промышленности, заготовки леса и животноводства опустошали среду обитания лосося и всё сильнее уменьшали количество и качество традиционного продовольствия индейцев.

Племена юрок, хупа и карок системы рек Кламат и Тринити были исключением из общей ситуации вытеснения коренного населения Калифорнии. В отличие от других племен в северной Калифорнии, племена в нижнем течении Кламат не в полном объеме использовали чавычу до контакта с белыми иммигрантами. Не вылавливаемый остаток сработал, как буфер против болезненного влияния поселений белых людей на экологию бассейна. Кроме того, физическая изоляция и непроходимость водораздела Кламат замедлили вторжение белых, помогая индейцам сохранить их рыболовство дольше, чем большинству других племен.51

Организация и культура племен нижнего течения Кламат также помогли индейцам сохранить их рыболовство. Культуры племен юрок, хупа и карок придавали индивидууму или семейной группе значение более высокое, чем сообществу или племени.52 Этот акцент на индивидууме был сродни бурному индивидуализму, характерному для белого пионера. Индейцы Кламат в значительной степени были подготовлены к ценностям новой культуры. Эта черта позволила им пережить заселение белых лучше, чем соседним племенам, чей образ жизни резко контрастировал с таковым у вторгшейся культуры.53

Индейцы Кламат начали продавать лосося бизнесменам из Кресцент Сити в 1876 году. Джон Борнхофф строил свой консервный завод в устье Кламат в 1886 году. Поскольку консервный завод находился в резервации индейцев Кламат, Борнхофф сначала должен был получить разрешение от агента индейцев и затем предоставить большую часть работы по лову рыбы и консервированию людям племени. Даже армия вмешивалась, чтобы выселить поселенцев с оспариваемой земли и защищать рыболовство индейцев.

В 1887 году Р.Д. Хьюм решил добавить реку Кламат к своему лову рыбы и операциям консервирования на реке Рог. Ему было отказано в аренде или покупке земли, но так или иначе он вступил на реку, размахивая новенькой винтовкой Генри и угрожая маленькому армейскому подразделению. Солдаты арестовали его, но в суде он выиграл право на ведение лова рыбы. К тому времени стадо чавычи на реке Кламат было так истощено добычей золота, что Хьюм не смог получить приличную прибыль. В конечном счете, он продал дело Борнхоффу и покинул реку.54 Индейцы сохранили контроль над рыболовством, по крайней мере, на время.

Однако то, что случилось с индейцами племени якама, более типично. До колонизации белыми водораздела реки Якима коренное население добывало 160 тысяч из 500 тысяч лососей, которые возвращались в реку каждый год на нерест. К 1900 году индейцы выловили 20 тысяч лососей из 50 тысяч, пришедших в реку - всего одну десятую часть её прежнего изобилия. Улов продолжал снижаться до 1930-ых, когда он упал до 1,000 - 1,500 штук, а это составляло менее одного процента от былых уловов.55

Интенсивное рыболовство в нижнем течении Колумбии частично объясняло уменьшение лосося, входящего в Якима, но и развитие орошаемого сельского хозяйства оказывало большое воздействие. Индейцы якама, кроме того, потеряли доступ к реке и своим старым рыбацким участкам. По мере колонизации пионерами среднего бассейна Колумбии люди племени находили свои обычные рыбацкие участки по ту сторону заборов белого человека. К 1888 году вся земля вблизи Даллес, где индейцы ловили рыбу в течение 10 тысяч лет, перешла в частные руки. Колючая проволока и запертые ворота быстро положили конец тысячелетним традициям. Хотя права на лов рыбы гарантировались соглашениями, права эти, как оказалось, ничем не были подкреплены. Когда индейцы якама находили место для лова рыбы, пионеры обвиняли их в лове молоди лосося и в уменьшении уловов.56 Чтобы добавить обиду к ущемлению прав, на лучшие места традиционного лова донными сетями помещались гигантские приспособления для лова рыбы, которые были по существу автоматизированными донными сетями. Так что не удивительно, что белые люди часто наблюдали, как индейцы ловили лосося и затем строили свои машины для лова рыбы в тех же самых местах.57

Летним вечером 1889 года, когда прохладные бризы, дувшие с реки, начали умерять дневную жару, специальный агент Генри Марчант наблюдал за группой голодных индейцев якама. С места, которое вероятно было одним из их старых рыбацких участков, они наблюдали, как белые рыбаки загружали 38 тысяч фунтов лосося в железнодорожные вагонетки. К 1919 году индейцы Якама унизились настолько, что забирали выброшенную из рыбоводных заводов рыбу.58 Король лосося всё ещё посылал свои дары в реку, чтобы кормить людей, но для индейцев якама больше не было места за столом.

Из всех учреждений белого человека лишь суды подтверждали за индейцами якама права на лов рыбы. В ряде постановлений до 1919 года высокие суды объявляли, что якама имеют право занимать свои традиционные места лова и ловить там рыбу. Но суды, которые поддержали права рыболовства якама, оставили открытым вопрос о регулировании лова рыбы индейцами. Например, в США v. Winans (1905), американский Верховный Суд твердо установил право Якама ловить рыбу в местах традиционного лова. Но при использовании этого права суд дал преимущество штату следующим образом: «В компетенции Нации сохранить за индейцами такой остаток тех великих прав, которыми они обладали, чтобы они «брали рыбу во всех обычных и привычных местах». Это вовсе не может необоснованно ограничивать штат в вопросах регулирования права».59

Нестесненное дискриминационными постановлениями право якама действительно ловить рыбу в традиционных местах продолжали оспаривать до 1969 года, когда решение судьи Роберта Беллони в Sohappy v. Smith и United States v. Oregon подтвердило право индейцев и присвоило им роль со-менеджеров лосося с государственными и федеральными агентствами.


Управление ловом

В своем послании к стране в 1908 году президент Теодор Рузвельт обратил внимание нации на некоторые тяжелые проблемы, в том числе: на финансовое положение нации; реорганизацию нескольких правительственных бюро; несоответствие американских законов здравоохранения; присвоение статуса штата Нью-Мексико и Аризоне; и прискорбное состояние управления рыболовством в государственных и международных водах. Особое внимание он обращал на лов лосося в Колумбии и Пьюджет-Саунде. Поскольку различные законодательные органы штатов, казалось, были неспособны достичь соглашения по инструкциям, которые защитили бы и рыбу и рыбаков, Рузвельт грозил федеральным правлением. Он верил, что «проблемы, которые в качелях конфликтующих законодательных органов кажутся абсолютно неразрешимыми, достаточно легко могут быть решены Конгрессом».60 Мастер рыболовства штата Орегон Х. C. Мак-Аллистер был огорчен возможным введением федерального контроля над ловом лосося на Колумбии, «потому, что это лишит штат тысяч долларов ежегодных поступлений, и возможно, станет смертью индустрии».61 Но Портлендский «Oregonian» имел другую точку зрения. В передовой статье газета говорила, что будет лучше забрать управление у штатов, чем позволить уничтожить лосося.62

Рузвельт так никогда и не осуществил свою угрозу, но через девяносто лет, после того, как лосось подошел к грани исчезновения, федеральное правительство в действительности получило некоторый контроль в управлении лососем. Сразу вслед за этим последовало внесение нескольких стад лосося в списки федерального закона «Об Исчезающих Видах». Чиновники штатов теперь оплакивают потерю своей власти в управлении лососем - власти, которую они больше столетия не могли мудро использовать.

Теодор Рузвельт был ведущим проводником идей сохранения и защиты рыбы и дикой природы, но в своем обращении к нации он не указал нового направления для движения сохранения. Вместо этого он выразил беспокойство проблемой, которую все признавали уже несколько десятков лет - исчезновение рыбы и дикой природы. В конце девятнадцатого столетия быстрая индустриализация американской экономики активно меняла ландшафт, уничтожая среду обитания, и заметно влияя на обилие рыбы.

Приезжающие в Америку путешественники видели, что случилось с природной флорой и фауной. После своей поездки по Америке британский путешественник Джереми Бентам настоятельно рекомендовал провести полную каталогизацию американской дикой природы потому, что «прогресс цивилизованного населения, изменяющий облик природы в целом, стирает многие свидетельства прежнего состояния вещей». Бентам отметил, что крупные дикие животные исчезают и «несметное число более простых видов животной жизни, также как и растений, исчезают с разрушением лесов, дренажом болот». В Европе, писал он, биологи не смогли восстановить естественный вид экосистем, потому что нет никаких записей о том, что было потеряно, «но в Северной Америке изменения идут прямо на глазах наблюдателей».63

Растущая обеспокоенность состоянием популяций диких животных в Америке привела к росту числа частных клубов и организаций, деятельность которых была направлена на сохранение дикой природы. Число таких организаций резко увеличилось в конце девятнадцатого века, и к 1878 году уже 342 организации, занимавшиеся культурой рыболовства и охоты, работали над улучшением сохранения рыбы и дикой природы. Четыре национальных издания: «American Sportsman», «Forest and Stream», «Field and Stream», и «American Angler», основанные между 1871 и 1881 годами, вели хронику борьбы спортсменов против потерь рыбы и дичи. В 1875 году «American Sportsman» напоминал своим читателям о приближении столетнего юбилея США и спрашивал: «Следует ли нам гордиться тем, что в местах, где олень, бизон, лосось и крылатая дичь... водились когда-то в изобилии... теперь мы можем бродить в их поисках весь длинный летний день и не найти ни одного экземпляра! " Организованное давление спортсменов заставило многие штаты создать управления по защите и сохранению рыбы и дикой природы.64 К 1882 году тридцать один штат создал комиссии по рыболовству.65 Законодательный орган Калифорнии создал Правление Специальных уполномоченных Рыболовства в 1870; Комиссия Рыбы Орегона была создана в 1878; и Вашингтонская Комиссия Рыбы начала работу в 1890 году.

Даже после создания в штатах Комиссий Рыбы законодательные органы сохранили свои полномочия по регулированию коммерческого рыболовства. В Орегоне, например, Комиссия Рыбы сосредоточила свои усилия на культивировании коммерчески важной чавычи, в то время как законодательный орган продолжал регулировать время лова.66 В штате Вашингтон законодатели не давали прав регулирования департаменту Рыболовства штата до 1921; в штате Орегон такие же полномочия не предоставлялись до 1941 года.67

Законодатели штата Вашингтон сделали одну из первых попыток управлять ловом лосося в 1859 году, запретив лов на рыболовных участках Колумбии всем, кто не являлся жителем штата. В 1866 году, когда братья Хьюм открыли свой консервный завод, законодатели штата Вашингтон постановили, что орудия лова не могут превышать размерами две трети ширины реки. Но жаберные сети, основной инструмент рыбака, остались неподконтрольными. Промышленности консервирования лосося и интенсивному рыболовству было уже десять лет к тому моменту, когда Орегон и Вашингтон сделали первую, скромную попытку упорядочить лов. В 1877 году законодатели Вашингтонской Территории закрыли лов лосося на март, апрель, август, и сентябрь. В следующем году Орегон закрыл рыболовство на те же месяцы, кроме апреля.68 Таким образом, в апреле половина реки была закрыта для коммерческого лова рыбы (вашингтонская сторона), а половина была открыта (орегонская сторона). Эти противоречивые инструкции положили начало четырем десятилетиям беспорядка в управлении ловом на Колумбии. Год за годом два штата в нижнем течении реки состязаясь, издавали инструкции, вносящие путаницу. Это приводило к тому, что эффект от исполнения законов был минимален - состояние, которое и вызвало угрозы Рузвельта в 1908 году.

Вне Колумбии ограничения лова были минимальны. Прежде всего они состояло из ограничения периодов лова, запрета лова в уик-энд, запрещения ловить нерестящегося лосося и некоторого ограничения на орудия лова. Первые попытки законодателей управлять рыболовством, были, в основном, результатом интуитивных решений и политического давления со стороны промышленности. Научные данные при этом либо мало использовались, либо не использовались вовсе. В 1878 году в Орегоне был принят закон об однодневном запрете лова - от субботнего до воскресного заката в реках побережья всего штата. В 1891 году был издан закон, установивший сезон лова - с 1 апреля до 15 ноября. В течение нескольких последующих десятилетий сроки открытия и закрытия сезона менялись. Некоторые области, обычно в верхних частях водоразделов или притоках, были закрыты для лова, были установлены ограничения на орудия лова. Штат Вашингтон выбрал аналогичный подход к регулированию лова лосося на Пьюджет-Саунд. В Британской Колумбии первые инструкции, предписанные в 1878 году, запретили рыбопереработчикам сброс рыбных отходов в реку и закрывали лов рыбы на тридцать шесть часов каждый уик-энд. Рыболовство на Аляске управлялось федеральным правительством, но Конгресс ждал 1889 года, прежде чем начал законодательно регулировать там лов лосося, а фонды на проведение в жизнь этих законов не выделял до 1892 года. В своей первой попытке регулировать и сохранить рыболовство на Аляске Конгресс обратил внимание только на наиболее вопиющую форму лова рыбы. Вне закона объявлялось использование дамб или плотин, которые перекрывали русло и мешали лососю достичь мест нереста.69

Эти первые слабые попытки ограничить лов и позволить части лосося достичь нерестилищ, как и законы о защите среды обитания, или не претворялись в жизнь, или совершенно не исполнялись растущим числом рыбаков и рыбоконсервных заводов. Даже в лучших условиях менеджерам лосося пришлось бы нелегко, попытайся они ограничить рыболовство, которое десятилетиями было вольным и неконтролируемым. А тот факт, что владельцы рыбоконсервных заводов были зачастую богатыми и политически влиятельными членами общества, ещё более затруднял исполнение законов.

Тем не менее, в некоторых случаях менеджеры лосося пытались следить за исполнением первых постановлений. Книга Джека Лондона «Рассказы Рыбного Патруля» описывает зачастую тяжелейшие попытки проследить за исполнением инструкций по рыболовству в низовьях Сакраменто и заливе Сан-Франциско. Обычно этому мешал недостаток средств, которые законодатели выделяли на управление лосося. В 1887 году Управление Специальных уполномоченных по Рыболовству Орегона жаловалось что, хотя их всего только трое, законодатели ожидают от них, что они смогут патрулировать 200 миль Колумбии, отслеживая исполнение постановления о закрытии сезона лова. Чтобы затруднить контроль, рыбаки вели лов преимущественно ночью.

Помимо этих трудностей, менеджеры лосося зачастую сочувствовали рыбакам и неохотно претворяли законы в жизнь. Они понимали прямое влияние этих законов на рыбаков и зачастую придавали больший вес ему, а не долгосрочному здоровью лосося и индустрии. Например, через шесть лет после того, как Орегон и Вашингтон ввели первые сезонные закрытия промысла, Специальные уполномоченные по Рыболовству Орегона выражали уверенность в том, что, если они проследят за закрытием лова, чего они не делали, инвестиции в консервные заводы, составляющие «$200 тысяч перестанут что-либо стоить». Далее они утверждали, что соблюдение постановления создаст больше затруднений для рыбаков, чем для консервных заводов, так как «всё, что они имеют – это орудия лова, и что это единственный способ прокормить их семьи». Кроме того, они считали, что штраф в $500 или один год тюрьмы - слишком тяжелое наказание для рыбаков.70 Инструкции промысла в Вашингтоне, на Пьюджет-Саунд, также исполнялись кое-как.71

Во многих отношениях быстро растущее рыболовство просто подавило слабое регулирование. Изобретения вроде разделочной машины, стандартной консервной банки и двойного сшивателя, который устранил ручную пайку, значительно увеличили объем продукции, выпускаемой промышленностью, и необходимость загрузить линии заводов создала огромный спрос на рыбу. Например, в Британской Колумбии в 1877 году продукция среднего завода составляла 240-450 ящиков в день при количестве рабочих от 130 до 300. Уже к 1883 году производительность в среднем выросла до тысячи ящиков в день при количестве рабочих 120–140 человек.72 Южнее, на Пьюджет-Саунде, средняя производительность рыбоконсервного завода в 1880-ые годы была приблизительно 9 тысяч ящиков в год. В 1890-ых ежегодная продукция консервных заводов подскочила до 24 тысяч ящиков. В то же время число заводов выросло с четырех в 1888-ом до девятнадцати в 1900-ом году. Повышение производительности и увеличение числа заводов стимулировало спрос на всё большее количество лосося для загрузки производственных линий.

Рыбаки отвечали на увеличение спроса на рыбу увеличением числа орудий лова. На Колумбии количество используемых жаберных сетей увеличилось с 900 в 1880 до 2,200 в 1894, количество ловушек с 20 в 1881 до 378 в 1895, а количество фишвилл (fishwheel) от одного в 1882 до пятидесяти семи в 1895 году.73 Лов был настолько интенсивен, что консервным заводам, стоящим в двадцати милях вверх по реке приходилось посылать рыбаков к устью, чтобы обеспечить поставку рыбы.74 К 1887 году на реке было столько жаберных сетей, что Корпус Инженеров армии США как ни удивительно, заключил, что они замедляют течение и приводят к существенному обмелению реки. Наблюдение корпуса указывало на интенсивность рыболовства, хотя обмеление, вероятнее стало последствием свободного выпаса скота, работы горняков и исчезновения бобра. Все эти факторы дестабилизировали поток и приводили к тому, что большое количества осадка уносилось течением по реке и оседало в низовьях.

Первые ограничения лова, как предполагалось, увеличивали количество лосося, достигающего мест нереста. Лишь в 1895 году эксперт рыболовства Маршалл Мак-Дональд из Американской Комиссии по Рыбе и рыболовству изучил состояние нерестящихся стад, пытаясь оценить эффективность существующих ограничений. Основываясь на уменьшении числа лосося, достигающего мест нереста, он заключил, что перелов очевиден и предсказал, что число лосося будет уменьшаться. Его заключение не было «удивительным фактом» заявил он, «на самом деле, удивительным был тот факт, что лосось ухитрялся пройти лабиринт сетей, которые преграждали ему дорогу к Верхней Колумбии».75 Через сорок пять лет биолог Уиллис Рич изучил подсчеты лосося, проходящего по лестницам для рыбы на недавно построенной плотине Бонневиль. Он пришел к заключению, что ограничения к тому времени сделали немного для того, чтобы уменьшить интенсивность лова рыбы или увеличить её выживаемость (т.е. число лосося, возвращающегося к местам нереста).76


Войны орудий лова

Растущая интенсивность промысла приводила к тому, что всё меньше лосося делилось всё большим количеством рыбаков. Конкуренция усиливалась и перерастала в сражения, особенно среди пользователей различных типов орудий лова. Каждая группа рыбаков – ловцы жаберными сетями, ловушками, неводами и операторы фишвилл (fishwheel) пытались использовать своё политическое влияние, чтобы обойти конкурентов и добиться принятия законодательства, которое одобряло бы именно их способ лова рыбы. Некоторые из менеджеров лосося, такие, как Генри Ван Дусен, начальник рыболовства Орегона занимали одну из сторон в конфликте орудий лова и намеренно усиливали накал борьбы.

Ван Дусен жил в Астории, которая была центром лова жаберными сетями в низовьях реки, и он нехотя следил за соблюдением правил лова, которые затрагивали его друзей и соседей. Частично нежелание Ван Дусена следить за исполнением законов было вызвано путаницей, созданной законодателями Орегона и Вашингтона. Они издавали законы, которые открывали или закрывали лов в разное время, накладывали разные ограничения на использование орудий лова. Например, в 1905 году Орегон закрыл сезон весеннего лова 1 марта, а Вашингтон - 15 марта. Орегон закрыл осенний сезон лова 10 августа, а Вашингтон - 15 августа.77 Вдобавок к несогласованности законов, Орегон и Вашингтон не могли прийти к соглашению о том, где по руслу реки проходит граница между штатами.

Попытки устранить различия между правилами рыболовства в Орегоне и Вашингтоне не удавались в значительной степени потому, что Ван Дусен настраивал рыбаков родного города против любого законопроекта, который не давал преимуществ рыболовам в нижнем течении реки. Фактически, критики обвиняли его в защите интересов рыбаков Астории.78 Многие люди, включая президента Теодора Рузвельта, признавали, что необходимо устранить перелов прежде, чем лососёвая индустрия уничтожит саму себя. Но поддержка Ван Дусеном рыбаков с жаберными сетями в низовьях реки и его политическое маневрирование завели законодательный процесс в тупик. Его «вредные», пробуждающие «анархию» действия, в конечном счёте, стоили ему поста.79

Признание президентом Рузвельтом кризиса лососёвой промышленности последовало за проявлением жителями Орегона их чувства глубоко беспокойства этой проблемой. Своим голосованием в двух референдумах, проведенных в 1908 году, они непреднамеренно вынудили Вашингтон и Орегон к сотрудничеству в вопросах регулирования рыболовства. Процесс пошел, когда рыбаки низовьев Колумбии, использующие жаберные сети, подали инициативную петицию, требующую запретить весь лов лосося, кроме как на крючок и леску выше линии реки Санди (119 миль от устья Колумбии). Это ходатайство уничтожало промышленный лов рыбы в верхней части реки. Промышленники из областей выше Санди противопоставили своё собственное ходатайство, требующее объявить вне закона лов рыбы сетями ночью. Так как жаберные сети были основным орудием лова в низовьях и были эффективны только ночью, второе ходатайство закрыло бы речную рыбалку в низовьях за исключением лова ловушками близ устья реки в Бейкерс Бей (Рисунок 5.2).

Когда эти два ходатайства были представлены обеспокоенной общественности на всеобщее обсуждение, одобрены были оба, и таким образом, они закрыли большую часть рыбалок на Колумбии, что ввергло лососёвую промышленность в хаос. Х. К. Мак-Аллистер, новый начальник рыболовства Орегона, хорошо понимал, что его предшественника критиковали за мягкость к промышленному лову, и продолжил энергично осуществлять желание народа. Он нанял специальных представителей и начал арестовывать рыбаков с обеих сторон реки, независимо от того, имели ли они лицензию на лов рыбы от Орегона или Вашингтона. Штат Вашингтон немедленно испросил у федерального суда судебный запрет, который и был предоставлен. Но он запрещал Мак-Аллистеру следить за исполнением закона только на Вашингтонской стороне реки. Мак-Аллистер посчитал несправедливым, что вашингтонские рыбаки могут продолжать лов рыбы, в то время, когда рыбаки Орегона должны сидеть без дела или ловить рыбу под риском ареста, и убедил федеральный суд расширить судебный запрет на всю реку. На этой точке президент Рузвельт и поднял конфликт до национального уровня в своем обращении.



Рисунок 5.2. Концентрация рыболовецких ловушек (отмечены треугольниками) и рыбоконсервные заводы (отмечены кружками) в низовьях Колумбии и в реке Бейкерс в 1887.(По Джонсу 1887) (After Jones 1887)


Оказавшись на краю бедствия и под угрозой потери контроля над главной отраслью промышленности, законодатели Орегона и Вашингтона в 1909 году, наконец-то, начали совместную работу по определению единых инструкций лова. Штаты руководствовались параллельными инструкциями до 1918 года, пока Конгресс не одобрил договор между ними, регулирующий лов лосося на Колумбии.

Хотя промысел в низовьях Колумбии вёлся теперь по одним правилам, конкуренция и конфликты между рыбаками, работавшими разными орудиями лова, продолжали кипеть. Генри Ван Дусен полагал, что законодатели Орегона предали рыбаков низовьев реки за свои интересы в её верховьях. В апреле 1909 года, после того, как Объединенный Законодательный Комитет штатов Орегон и Вашингтон составил проект единых инструкций по рыболовству, Ван Дусен написал угрожающее письмо председателю комитета, сенатору И.Х. Бингхэму: «Наши рыбаки собираются и очень надеются, что в один из этих дней они будут иметь шанс дать Вам затрещину за позицию, которую Вы приняли по этому вопросу».80 Сенатор И.Х. Бингхэм ответил: «Осуждение нашей работы, исходящее от человека, чья официальная карьера столь переполнена официальной имбецильностью и политической ложью как ваша, конечно не пугает меня. Давайте, Мак-Дафф».

Штаты теперь управляли рыболовством по единым инструкциям, но всё ещё неохотно регулировали промышленность, которая в значительной степени не была подконтрольна никому с 1866 года. Как выразился один федеральный биолог, Клаудиус Валлич, «если рыба находится в банке, нельзя ожидать, что она придет на нерест».82 Единая схема регулирования разрешила политический конфликт между штатами, но биологическая проблема слишком малого рождения лосося оставалась в значительной степени нетронутой.83

Чтобы решить проблемы управления ловом лосося, жители Орегона двадцать три раза использовали инициативные ходатайства, и десять из этих инициатив были приняты большинством голосов. Некоторые из них останавливали многие из «войн орудий лова» между рыбаками. В 1920-ые годы конфликт между рыбаками перерос в борьбу прежде всего стационарного и передвижного способов лова рыбы - жаберными сетями и неводами с одной стороны, ловушками и фишвилл с другой. Рыбаки, работавшие жаберными сетями, в конечном счете, выиграли политическое сражение за господство на Колумбии. Путем инициативных ходатайств Орегон запретил фишвилл в 1927 году, а затем и все стационарные орудия лова на Колумбии в 1948 году. Вашингтон запретил использование ловушек, фишвилл и ставных неводов только в 1935 году. Избиратели одобрили ограничения орудий лова, потому что осознавали необходимость ограничить лов и увеличить количество лосося, возвращающегося к местам нереста. Но этого не происходило. Желания людей было не достаточно, чтобы вывести учреждения управления из их состояния самодовольства, и перелов продолжался. Голосования приводили всего лишь к перераспределению лимитов на рыбу между оставшимися рыбаками.84 Жаберные сети победили, но, как мы увидим, их победа длилась недолго. Бесконтрольное океанское траление, перехватывающее лосося прежде, чем он достигал пресной воды, в конечном счёте, превзошло речной лов.

Многие референдумы запрещали коммерческий лов рыбы в отдельных областях. Например, в 1956 году, после проведения нескольких голосований было решено закрыть коммерческий лов лосося в реках всего побережья Орегона.


Лов рыбы перемещается в океан

В 1898 году Ф.Дж.Ларкин переехал в Портленд из Сан-Франциско и принес с собой идею, которая произвела революцию в лове лосося. Ларкин хотел сменить живописные паруса «бабочек», которые тянули по Колумбии жаберные сети на теплоходы с бензиновыми двигателями. Его идея быстро претворялась в жизнь. Через девять лет половина всех лодок в Астории была оборудована двигателями, и их число быстро росло.85 Мощь бензиновых двигателей не только повысила эффективность традиционного лова на жаберные сети, но и вызвала новый, высокомобильный способ ловли лосося - тролловый. Троллеры охотились на лосося на просторах океана. Каждый из них мог поставить до 140 линий с приманкой для кормящегося лосося.86 Эта высоко эффективная техника резко меняла способы лова и создала целый комплекс биологических и международных проблем, сохранившихся по сей день.

Тролловый флот вблизи устья Колумбии вырос от нескольких лодок на стыке столетий до 500 в 1915 и до 1,500 в 1919 году.87 До изобретения нейлоновых сетей рыбаки вязали жаберные сети из тяжелых льняных волокон. Когда Первая мировая война отрезала поставку льна, что увеличило стоимость полотна жаберной сети, многие из рыбаков переключились на тролловый лов.88 К 1920 году, возможно, уже около 2 тысяч троллеров ловили рыбу в море вблизи Колумбии.88

Лов лосося в открытом океане поднял новый вопрос: «Чью рыбу ловил троллер?» Внезапно стало очень важно знать, проделывал ли лосось дальние перемещения, где он проводил свою жизнь в океане и кто его вылавливал. Канадцы первыми попробовали ответить на эти вопросы. Они ловили и метили чавычу у западного побережья острова Ванкувер с 1925 до 1930 года и отслеживали появление этой меченой рыбы в реках всего Северо-Запада. Изучение показало, что лосось мигрировал в океане на большие расстояния, и что тролловый лов перехватывал рыбу сразу многих рек. Например, значительное количество чавычи, помеченной у острова Ванкувер, было позже поймано в Колумбии.90 Тролловый лов поднял уровень «войн орудий лова». Если раньше шли поединки между рыбаками, использующими различные орудия лова в пределах реки, то теперь начались сражения между рыбаками разных штатов и разных стран.

Менеджеры лосося признали проблемы, которые создал тролловый лов. Уже в 1921 году Комиссия Рыбы и Дичи Калифорнии отметила рост морского лова лосося, и рекомендовала тщательно его исследовать. К 1923 году калифорнийские биологи признали, что лосось мог не пережить давление и речного, и океанского лова, и рекомендовали устранить последний.91 Профессор Е.В.Смит из Университета штата Вашингтон закончил исследования океанского рыболовства в 1920 году и сделал заключение, что оно выбирает лосося прежде, чем он достигает своего полного размера. Это наносит огромные потери рыболовному потенциалу. Е.В.Смит рекомендовал остановить лов незрелого лосося.92 Эдвард Блейк из Совета Рыболовства штата Вашингтон дошёл до того, что считал рыбаков, ловящих лосося в океане, его врагами. Как он объяснил: «Человек, который отправляется на океанские пастбища лосося и ловит на крюк четырех - пяти - шестифунтового лосося, который, в конечном счете, если бы смог жить... весил бы приблизительно двадцать пять фунтов, сдергивает эту рыбу со своего крюка и позволяет ей умирать - враг лосося».93

При такой оппозиции тролловому лову штаты Орегон и Вашингтон запретили океанскую ловлю в трехмильной зоне у побережья, но не могли регулировать ни лов рыбы вне этих трех миль, ни рыбаков, которые перехватывали их рыбу в других штатах или в Британской Колумбии. Рост троллового флота, который мог ловить рыбу вне трехмильной зоны юрисдикции штатов, шел в значительной степени бесконтрольно до 1949 года, пока законом трех штатов (штаты Орегон, Вашингтон, и Калифорния) не была создана Комиссия Рыболовства Тихоокеанских Штатов.

Океанское тролловое рыболовство, несмотря на возражения многих менеджеров лосося, академиков и политических экспертов во время его появления, продолжало расти, захватывая политическое влияние, пока не выросло и, в конечном счете, не сменило жаберные сети в качестве основного орудия лова. За эти годы стали реальностью все проблемы, предсказанные ранними критиками троллового рыболовства - перехват рыбы, который создавал конфликт между штатами и государствами, лов незрелой рыбы, лов смешанных сильных и слабых стад и другие. Управление океанским ловом превратилось в замысловатую систему, отягощенную проблемами, которые из года в год сохраняются, в то время как лосось продолжает исчезать.


Рыбоводные заводы готовятся

Первые десятилетия действия рыбоконсервной промышленности на Северо-Западе нельзя назвать иначе, как нападение на лосося всеми средствами. Свято веруя в то, что ресурс неистощим, многие рыбаки добывали гораздо больше рыбы, чем они могли обработать или продать. Миллионы лососей, чьи тела бесполезно сгнивали, никогда не попали на нерест, не продолжили свой род. Наблюдая за этой расточительностью, менеджеры лосося неохотно исполняли законы, ограничивающие лов рыбы, даже хорошо понимая последствия своих действий. Полный крах промысла лосося в Атлантике уже продемонстрировал последствия отказа от разумного регулирования лова рыбы и защиты среды обитания. Однако требовать исполнения законов было непросто. Трудно указывать рыбакам, что они могут, а что не могут делать, особенно, когда они собираются получить большую прибыль, осваивая бесхозное богатство природы.

В 1875 году, когда промышленности консервирования лосося было только девять лет от роду и она быстро росла, бизнесмены и политические деятели искали совета в том, как тихоокеанскому лососю избежать судьбы его атлантического кузена. Вскоре после того, как Конгресс назначил ученого Спенсера Бэйрда из института Смитсона главой недавно созданной Американской Комиссии Рыбы и Рыболовства, законодатели Орегона испросили его совета. В ответ Бэйрд написал письмо, в котором обозначил три главных угрозы выживанию лососевой промышленности на Северо-Западе: чрезмерный лов лосося, особенно нерестящегося и молоди в реках; плотины, которые блокировали ход лосося к местам нереста; и изменение природной среды их обитания в реках. Эти три проблемы, обозначенные Бэйрдом более 120 лет назад - те же, с которыми сталкивается лосось в конце двадцатого столетия.

Хотя Бэйрд считал, что ограничения, накладываемые на рыболовство, позволили бы лососю достигать нерестилищ в количестве, достаточном, чтобы обеспечить поставку рыбы, он не верил, что такие ограничения в действительности могут быть соблюдены. Движимый технологическим оптимизмом современности, Бэйрд предложил альтернативный, более привлекательный подход - подход, который, как он верил, гарантировал длительную поставку рыбы без необходимости регулировать рыболовство. Новым подходом Бэйрда было разведение рыбы.

Тремя годами ранее Американская Комиссия Рыбы и Рыболовства построила маленькую рыбоводную станцию на Сакраменто, которая показала, что икру тихоокеанского лосося можно успешно оплодотворить и вывести из неё мальков в больших количествах. Основываясь на этом ограниченном и неполном эксперименте, Бэйрд сделал опасный и гигантский научный прыжок. Он решительно утверждал, что «вместо издания защитных законов, которые не могут быть претворены в жизнь без огромных расходов и плохих чувств, объединенными усилиями штатов и заинтересованных территорий, или Соединенными Штатами, должны быть приняты меры по немедленному учреждению на Колумбии рыбоводного хозяйства, и инициированию в текущем году метода искусственного разведения этой рыбы».94

Бэйрд предложил производителям консервированного лосося мечту промышленника: неограниченный доступ к общественному ресурсу, на котором они могли зарабатывать миллионы долларов, наряду с обещанием бесконечной поставки рыбы за пустяковую сумму $15-20 тысяч в год.

Письмо Бэйрда с этим советом - один из наиболее важных документов в истории управления лосося. Во-первых, оно точно определило три главных угрозы лососю на Северо-Западе. Но, что более важно, оно обозначило концепцию необоснованной веры, которая сохранилась даже перед лицом свидетельств, бросающих вызов её правоте. Письмо Бэйрда породило миф о том, что искусственное распространение может обеспечить или увеличить изобилие лосося, независимо от того, сколько рыбы выловлено. Менеджеры лосося, не имея лучшего свидетельства успеха рыбоводных заводов, развивали обещания Бэйрда далее: инкубаторы смогут компенсировать не только перелов, но и разрушение среды обитания. Этот миф продолжал руководить управлением лосося последние 120 лет, и его влияние на лосося нельзя переоценить.

Как и следовало ожидать, имея выбор между искусственным разведением и ограничением лова, промышленность выбрала разведение. В 1887 году, когда предложенное законодательство угрожало наложением незначительных ограничений на рыболовство, 169 рыбоконсервных компаний и частных лиц подписали ходатайство против законопроекта. Промышленники выложили по $25 тысяч на строительство и работу рыбоводных заводов как альтернативу ограничениям.95

Таким образом, не имея абсолютно никаких научных доказательств, поддерживающих его рекомендацию, Спенсер Бэйрд запустил миф и программу, которые впоследствии оказали на лосося сильнейшее воздействие.









Глава 6

Возделать воды

В 1883 году, когда рыбаков на Колумбии заставили регулярно отчитываться об уловах чавычи, эксперты рыбной промышленности многих стран собрались в Лондоне, чтобы обсудить её состояние на Международной Выставке Рыбной промышленности. И Лондон и Астория смотрели в будущее с оптимизмом, но по разным причинам. В Астории поводом был отчет об уловах. В Лондоне это была презентация двух новых технологий, которые заставили будущее казаться более светлым. В первую очередь выставка 1883 года хвасталась беспрецедентным использованием электричества. Новые динамо-машины производили достаточно электричества, чтобы освещать целиком огромный выставочный зал, и это было самое большое пространство, когда-либо освещенное одной электростанцией. Организаторы выставки так гордились этим достижением, что посвятили целый том описанию электрической системы.1 Новые динамо-машины имели прямую связь с рыболовством. Рыболовные суда, снабженные электричеством, станут более безопасны, эффективны, и менее трудоемки.

Вторым поводом для оптимизма на выставке была технология искусственного разведения рыб в рыбоводных заводах. Сэмюэль Уилмонт (отец культивирования рыбы в Канаде) объяснял делегатам, что цель выставки – в поиске способов противодействовать последствиям человеческой жадности и скупости. Это планировалось сделать путём обеспечения изобилия мирового рыболовства.2 Уилмонт верил, рыбоводные заводы дадут необходимое изобилие. Он указывал на то, что Канада стала мировым лидером культивирования рыбы, и первой среди стран по количеству ежегодно разводимой рыбы. Потом знамя рыбоводства подхватил профессор Джордж Браун Гуд из Комиссии Рыболовства США и понес его дальше, объявив, что Сакраменто и Колумбия стали продуктивнее, чем когда-либо, благодаря выпуску искусственно разведенного лосося. По словам профессора Гуда, лососёвая промышленность тихоокеанского побережья находилась «под полным контролем рыбного культивирования».3 Каким образом он пришел к этому заключению, трудно понять, особенно в случае с Колумбией, ведь к тому времени единственный рыбоводный завод на ней был уже два года как закрыт.

Новые технологии дали повод экспертам рыбной промышленности смотреть в приближающееся двадцатое столетие с большими ожиданиями. Никто на выставке не мог предвидеть, что в середине двадцатого столетия две эти технологии - электричество и искусственное разведение сойдутся на реке-матери тихоокеанского лосося. Никто не мог предвидеть, что большие динамо-машины, помещенные в бетонные плотины, полностью блокируют и станут абсолютным препятствием движению лосося, а искусственное разведение будет выбрано главным средством противодействия убийственному эффекту плотин. Никто не мог предвидеть, что рыбоводство потерпит жалкую неудачу, что технологии электричества и искусственного разведения, в конечном счете, уничтожат лосося в реке Колумбия.


Время старой идеи пришло

Идея культивирования рыбы была не нова. Древние китайцы разводили карпа ещё за 2,500 лет до того, как профессор Гуд сделал свои абсурдное заявление об успехе. Письменные источники сообщают о культивировании карпа в Богемии ещё 800 - 900 лет назад. К концу шестнадцатого столетия в Богемии и Моравии выращивали рыбу в искусственных водоемах общей площадью 450 тысяч акров. Жан Дубравия, епископ из Оломуц в Богемии в 1547 году написал трактат объемом в пять томов о культивировании рыбы. Но хотя разведение рыбы имеет очень длинную историю, разведение лосося относительно ново, оно началось только около 230 лет назад.

Первый полный отчет о культивировании лосося был сделан немецким дворянином Стивеном Людвигом Джакоби, который издал монографию о своих экспериментах по искусственному разведению атлантического лосося в 1763 году. Джакоби с сыновьями оплодотворяли икру лосося и форели и выводили её в деревянных коробках, помещенных в небольшие ручьи. Потом они растили выведенных мальков в водоемах своего поместья. В знак признания передовых работ Джакоби король Англии Георг III назначил ему пожизненную пенсию.4 Несмотря на награду, работа Джакоби привлекла мало внимания. Его подробно описанные методы оплодотворения и выведения икры лосося в полуискусственных условиях распространились среди небольшой группы ученых и немногих богатых землевладельцев, которые хотели иметь рыбу в своих частных водоемах и озерах. Постфеодальная экономика только начинала развиваться, и коммерческий потенциал идей Джакоби лежал бездействующий и непризнанный.

Несколько независимо работавших людей вновь открыли культивирование лосося между 1815 и 1840 годами, но на сей раз технология появилась в благоприятных социально-экономических условиях. В первой половине девятнадцатого столетия научный Ренессанс несся по Европе и Америке. В его кильватере наука и техника связывались с торговлей, рождая новый оптимизм, новые надежды. В будущем наука не только отопрёт богатые склады природы для получения коммерческой выгоды, но даст людям власть над природой и поставит её на службу человеку.5

Однако, те, кто установили связь между культивированием рыбы и коммерцией, не были учеными, работа которых была слишком сосредоточена на собственных узких целях. Например, М. Коста, французский ученый, использовал культивирование рыбы для дальнейшего изучения эмбриологии. Джон Шоу в Шотландии искусственно размножал атлантического лосося в 1837, чтобы проверить свои теории об их жизненной стратегии. Он полагал, что молодь лосося превращалась в серебряных смолтов, затем мигрировала к морю и, в конечном счете, возвращалась в реку Нит взрослой рыбой. Хотя этот жизненный цикл считается сегодня общеизвестной истиной, в 1830-ых годах его идеи считались радикальными.

В то время, как ученые проводили свои эксперименты, два необразованных, но практичных французских рыбака, Джозеф Реми и М. Гехин, независимо друг от друга нашли способ искусственного разведения лосося. Пытаясь сделать что-то с уменьшением количества лосося и его подходов, ноябрьской ночью 1841 года они крались по берегу реки и при полной луне наблюдали лосося в процессе нереста. Как только они определили, каким образом лосось размножается естественно, они быстро разработали практический метод искусственного размножения рыбы, по их мнению - лучший, чем у природы. Подобно большинству рыбаков, они хорошо умели импровизировать с различными устройствами, и путем проб и ошибок повторно изобрели коробки разведения Джакоби.

Рыбаки предали гласности своё изобретение и немедленно получили признание его коммерческих возможностей. Множество ученых тут же законно указали на работу Джакоби и отклонили заявление французов о том, что это они обнаружили, как разводить лосося. В ответ сторонники Реми и Гехина обрушились с критикой на ученых (которые, возможно ревновали к вниманию, которое получали Реми и Гехин) за их неспособность доверять рыбакам.

Кроме того, ученые подверглись нападкам за их неумение понять ценность открытия. Как выразился один критик "Эти ученые тела не смогли сложить вместе три простых идеи: зачатие (искусственное оплодотворение), искусственное выведение и производство, и получить естественный результат в интересах всего человечества, который должен потрясти рассудок любого умного человека;…необходимы были два простых рыбака, которые проверили их идеи и представили всему миру».6 Напряженность между необоснованным оптимизмом и научным скептицизмом отметила рождение современного культивирования рыбы и с тех пор продолжает сопровождать окружающие его дискуссии.7

Реми и Гехин разработали методы, отработали технологию и указали на коммерческую ценность культивирования рыбы. Но их открытие было не просто практическим, экономическим усилием. Культивирование лосося давало возможность осуществить более высокие человеческие цели. Рыбаки с готовностью ухватились за этот факт, когда они провели параллель между этим открытием и сельским хозяйством. «Разве человек не засевает всё поле одним видом зерна, которое желает вырастить? - спрашивали они. - Что тогда мешает нам заполнить наши реки рыбой, используя процесс искусственного разведения и защищая молодь от уничтожения бесчисленными врагами?»8

Сравнение с сельским хозяйством действовало хорошо. В обоих случаях был семя для посева, садки или участки земли, чтобы их стеречь, и продукт для сбора. Но аналогия шла дальше прямых совпадений. В те времена сельское хозяйство было триумфом цивилизованного общества и обещанием будущего. Распространяя знакомые понятия сельского хозяйства на культивирование рыбы, рыбаки вкладывали в новую технологию мощный образ изобилия, полученного благодаря человеческой изобретательности и труду - образ, который доказал свою стойкость и непоколебимость.

Сравнение рыбоводного завода с фермой перенесло идеи прогресса, связанные с сельским хозяйством на культивирование рыбы. Это сравнение имело два важных далеко идущих последствия. Рыбоводы перенесли успех сельского хозяйства на искусственное разведение рыбы, избежав важного промежуточного шага оценки и проверки успешности этой технологии. А в некоторых случаях программы рыбоводства, даже если они были начаты больше 100 лет назад, должны все же быть соответственно оценены.9 Во-вторых, ассоциация культивирования рыбы с сельским хозяйством заставила науку управления рыболовством и биологию отклониться от экологии.10 В результате, сложился образ мышления, сосредоточенный на сельскохозяйственной парадигме и игнорирующий её отрицательный эффект на экологические процессы, обеспечивающие жизнь лосося. Сегодня, через более чем сто лет, мы всё ещё очень немного знаем о влиянии рыбоводства на экосистемы, а исследований для его понимания ведется мало.

Реми и Гехин не были единственными, кто понял более широкое социальное значение культивирования рыбы. В брошюре, описывающей их открытие, C. E. П. Годенир объяснял его высокие цели. «Человек - высший правитель на земле: он направляет солнце, чтобы растить то, что ему нужно; домашние животные подчиняются его желаниям и работают, чтобы удовлетворить их; он приказывает, чтобы воды перевозили его со страшной скоростью, и возможно скоро воздух тоже будет побежден. Вся природа, кажется, повинуется его законам. Рыбы одни избегли его власти, но не его сетей. Теперь господин Гехин обнаружил тайну их воспроизводства и вложил в наши руки средство, чтобы мы смогли оживить наши реки и ручьи так же, как мы покрываем наши поля зерном, коноплёй и льном, как мы умножаем наши стада, наших домашних птиц, наших шелковых червей».11 Сельское хозяйство и культивирование рыбы не только позволили людям увеличить производство продовольствия, они дали им повод называть себя господами природы.

С самого начала искусственное разведение лосося пользовалось услугами хороших публицистов, вроде Годенира, который эффектно приукрашал успехи и указывал на высокие цели. Частично благодаря энтузиазму сторонников и личной заинтересованности Наполеона III, Реми и Гехин были награждены правительственными пенсиями, и каждому был пожалован процент доходов с табачной фабрики.

С ростом популярности идеи культивирования лосося, французский ученый М. Коста получил значительную поддержку правительства, чтобы расширить научные исследования в области искусственного разведения. Что наиболее важно, он нашел средства, чтобы построить первый в мире рыбоводный завод лосося коммерческого масштаба в Huningue, в верховьях Рейна. М. Коста полагал, что Huningue был самым грандиозным проектом века, потенциально способным производить неограниченное количество хорошего продукта для всех людей.12 Вскоре в Huningue прибыли гости со всего земного шара, чтобы изучить методы и копировать технологию. Рыбоводный завод распространял по всему миру 20 миллионов оплодотворенных икринок. М. Коста назвал своё создание "piscifactory", или фабрикой рыбы - соответствующее название, ведь он намеревался вести массовое производство рыбы так же, как фабрики производят другие товары. Фабрика рыбы демонстрировала, какое большое будущее и популярность ожидают эту технологию в стремительно развивающейся индустриальной экономике Европы. Как только рыбоводство приняло образ фабрики, стало легче распространить этот взгляд на и рыбу – лосось стал скорее продуктом, чем живым существом.

Не все принимали искусственное разведение с распростертыми объятиями. Один шотландский критик, писавший под псевдонимом Салмо (Salmo), обращался к сторонникам рыбоводных заводов: «люди резервуаров и инкубаторов... философы догадки и домысла...и хилые болтуны, которые объявили [лосося] некомпетентным, чтобы освободить его от функций, которые составляют главную цель его существования». Вместо этого Салмо предлагал подход защиты рыб в их естественной среде обитания, основанный на вере в то, что провидение «создало каждое животное в его совершенном виде, и...дало ему инстинкты и способность выполнить достойно и эффективно цель, для которой оно было создано».13 Нападки Salmo на культивирование рыбы показывают, что критики, которых в изобилии сегодня, были и во времена рождения первых программ рыбоводства.

Рыбоводные заводы в Соединенных Штатах

В 1841 году, когда Реми и Гехин заново открыли рыбоводство, индустриализация северо-восточных штатов США стремительно уменьшала численность атлантического лосося. Например, летом 1839 года, когда Генри Дэвид Торо и его брат Джон путешествовали вдоль рек Конкорд и Мерримак, город Лоуэлл в штате Массачусетс мог похвастаться двадцатью восемью хлопкопрядильными фабриками со 150 тысячами шпинделей и 5 тысячами ткацких станков, использовавшими силу реки Мерримак. По всему северо-востоку реки перестраивались для нужд промышленности. Возводились плотины, чтобы фабрики могли использовать энергию падающей воды. Новые отрасли промышленности меняли русла рек и разбивали их на каналы, чтобы транспортировать сырье и изделия. Фабрики сбрасывали вонючие отходы в ближайшие воды. Реки трансформировались столь быстро, их экологическое состояние изменялось в таких масштабах, что, несмотря на слабые попытки обеспечить проход рыбы через плотины, атлантический лосось во многих реках был обречен.14

Перед лицом истощения лососёвых стад вследствие индустриализации региона, рыбаки Новой Англии с надеждой смотрели на новую технологию, разрабатываемую французами в Huningue. Культивирование рыбы не только восстанавливало её изобилие, но было выгодно. Пионер американского рыбоводства Стефан Эйнсворт утверждал, что инвестиция $47,100 в рыбоводный завод форели через четыре года вернет $468,750, принеся прибыль $421,650.15 Рыбоводство будет прибыльным до тех пор, пока спрос на рыбу остается высоким, а естественное воспроизводство низким. Ирония состояла в том, что это условие зависело от разрушения естественной среды обитания рыбы промышленностью.

И все же, даже при потенциально высокой прибыли, можно ли было ожидать, что частное предприятие пополнит запасы лосося на северо-восточных реках? Сохранение форели в водоемах или реках частных поместий было возможно, но пополнение речных запасов мигрирующей рыбой - совсем другое дело. Зачем предпринимателям вкладывать капитал в лососевый рыбоводный завод? Только чтобы увидеть, как его рыбу вылавливают рыбаки ниже по течению? Как и французам в Huningue, американцам пришлось обратиться к правительству, чтобы оно приняло на себя главную часть затрат по восстановлению истощённых стад лосося. Итак, в 1857 году законодательные органы штатов Коннектикут, Массачусетс и Вермонт начали изучать возможность культивирования рыбы.16

Штат Вермонт выбрал Джорджа Перкинса Марша, чтобы тот изучил потребность в рыбоводных заводах. Автор книги «Человек и природа», Марш был одним из первых людей, предупредивших мир о страшных последствиях индустриальной перестройки облика земли. Марш, конечно, не потворствовал деградации среды обитания, но полагал невозможным ни остановить разрушение рек индустриализацией, ни эффективно ограничить лов рыбы. В своем сообщении законодательному органу штата Вермонт Марш рекомендовал поощрять частные инициативы в рыбоводстве и восстанавливать рыболовную промышленность путем привлечения частного капитала. Марш также нашел социальное оправдание пополнению запасов рек искусственно разведенной рыбой. Его волновало, что в отсутствии достаточного количества рыбы и дичи люди бросят охотиться, ловить рыбу и потеряют свой мужественный, сильный характер. Большее количество рыбы поощрило бы рыболовство, и таким образом спасло американских мужчин от превращения «в унылых... женоподобных, менее смелых и энергичных».17

Когда Марш представил результаты своей работы в 1857 году, штат Вермонт и другие штаты Новой Англии отказались участвовать в культивировании рыбы. Им не нравилась идея правительственного вмешательства в область частного предпринимательства. Но к 1864 году уловы продолжали падать, и законодатели Нью-Хэмпшира приняли меры. Они учредили первую в стране комиссию штата по рыболовству. Однако новая комиссия ждала два года прежде, чем начать попытки искусственного разведения. Новая технология требовала икры, которой было мало в Нью-Хэмпшире, и комиссия обратилась в Нью-Брансуик, Канада, где лосось ещё возвращался в реки в больших количествах.

Первая попытка импортировать икру из Канады в 1866 году практически провалилась. Комиссия сумела выпустить всего несколько сотен мальков в истоки реки Коннектикут и Мерримак. Через два года Нью-Хэмпшир получил 70 тысяч канадских икринок, но из них было выведено только 10 тысяч мальков. Обеспокоенный ненадежной поставкой икры, штат нанял прежнего министра, Ливингстона Стоуна, для строительства постоянного устройства сбора икры на реке Миримачи в Нью-Брансуике. Когда Стоун начал добывать икру на Миримачи и отгружать её в Нью-Хэмпшир, многие канадцы высказали свои возражения тому, что они расценивали как воровство икры лосося американцами. Враждебность местных жителей росла, принудив Стоуна отказаться от проекта. Канадцы поняли, что они контролируют поставку икры, в которой американцы отчаянно нуждались. Подчиняясь невидимой руке рынка, Канада согласилась продавать икру по возмутительной цене $45 за тысячу.18

Чтобы избежать зависимости от дорогостоящей канадской икры, штаты Мэн, Массачусетс и Коннектикут сформировали совместное предприятие для сбора икры в реке Пенобскот штата Мэн. Живого лосося покупали у рыбаков, он нерестился в искусственных условиях, затем оплодотворенная икра распределялась между тремя штатами пропорционально их инвестициям в предприятие.19 Консорциум начал работу под руководством Чарльза Аткинса, и в первый же год штаты получили 72 тысячи икринок по $ 18.09 за 1,000.

Северо-восточные штаты признавали необходимость строительства путей перехода рыбы через плотины, регулирования сброса отходов и ограничения лова. Но они сделали немногое для прогресса на этих спорных фронтах. В результате, культивирование рыбы и пополнение запасов становилось все более и более привлекательной альтернативой.20 В то время казалось логичным решить проблемы, созданные индустриализацией, ещё большим использованием технологий. Если индустриальные фабрики уменьшают стада лосося, то рыбоводные фабрики пусть пополняют его запасы. Американцы развивали массовое производство всё большего числа материальных товаров, так почему бы не начать массовое производство большего количества рыбы для пополнения исчерпанных запасов? Рыбоводные заводы предлагали идеальное решение: неограниченное количество рыбы и минимальная конфронтация с промышленниками, рыбаками и фермерами. Однако пополнение запасов быстро растущего числа опустошенных рек требовало инвестиций капитала и приобретения икры лосося в большем количестве, чем позволяли ресурсы отдельных штатов.

20 декабря 1870 группа рыбоводов встретилась в Нью-Йорке и договорилась о формировании Американской Ассоциации Рыбоводов. Первоначально цель ассоциации состояла в том, чтобы продвигать финансовые интересы её членов, но Ливингстон Стоун позже вспоминал, что миссия организации быстро сменилась на продвижение общественных товаров. В 1884 году название ассоциации было заменено на Американское Общество Рыболовства, чтобы отразить эту более широкую миссию.21 Американская Ассоциация Рыбоводов и северо-восточные штаты имели общую цель - пополнить запасы рек лососем. Они объединили свои силы для того, чтобы обратиться к единственному учреждению, способному гарантировать размещение ценных бумаг для такой задачи - американскому Конгрессу.

События в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, привели к ситуации, при которой федеральная помощь стала возможной. Через несколько месяцев после встречи в Нью-Йорке президент Уллиссес С. Грант попросил Спенсера Бэйрда возглавить федеральное бюро, созданное для решения проблем, связанных с истощением национальных рыбных запасов. Новая Американская Комиссия Рыбы дала федеральному правительству агентство, способное выполнять программы пополнения запасов, которых требовали штаты и рыбоводы. Агентство не тратило время попусту, оно начало действовать. Специальный уполномоченный по рыболовству штата Вермонт писал своему далекому родственнику в американском Конгрессе, сенатору Джорджу Эдмондсу и просил его помощи в получении финансирования для строительства двух федеральных рыбоводных заводов анадромных пород рыб. Он предлагал простой план: комиссия федерального правительства по рыболовству собирает икру лосося и затем распределяет её между штатами. И, хотя поставка икры атлантического лосося была неадекватна гигантской задаче пополнения запасов северо-восточных рек, реки Запада всё ещё изобиловали высококачественным лососем и бесконечным количеством поставляемой икры. Как только восточные штаты получат икру, они выполнят свои собственные программы.

Когда сенатор Эдмондс представил предложение о реализации программы рыбоводных заводов на обсуждение Конгресса в 1871 году, его коллеги скептически отнеслись к финансированию программы, которая приносила выгоды одному региону. Чтобы получить ассигнования на федеральные рыбоводные заводы, специальный уполномоченный США по рыболовству Спенсер Бэйрд должен был распространить выгоды культивирования рыбы на другие регионы. Мало того, что северо-восточные реки получат пользу от федеральной щедрости, комиссия рыбы должна была обеспечить и лов западноевропейской сельди в Mиссиссипи и других реках. С помощью влиятельных сторонников типа сенатора Эдмондса Бэйрд наконец получил через Конгресс бюджет в $15 тысяч для культивирования рыбы.

Вскоре после этого, чтобы запустить первую национальную программу рыбоводства Бэйрд встретился со специальными уполномоченными по рыболовству штата Новой Англии и членами Американской Ассоциации Рыбоводов в Бостоне. Ливингстон Стоун утверждал, что тихоокеанский лосось - единственная рыба, которая могла производить икру в количествах, необходимых для восстановления восточных рек. Бэйрд согласился, но ассоциация была провинциально патриотична, когда дело касалось атлантического лосося. Кто-то считал, что тихоокеанский лосось имеет мягкое, белое мясо, столь же низкое по качеству, как мясо сома или чукучан. Кроме того, многие полагали, что тихоокеанский лосось не ловился на муху, в отличие от атлантического.22

В конечном счете, группа, убежденная Бэйрдом, согласилась отдать часть федеральных фондов Атлантическому лососёвому рыбоводному заводу Чарльза Аткинса на реке Пенобскот. Он должен был снабжаться икрой с завода Huningue во Франции. Другая часть бюджета пошла на сбор икры тихоокеанского лосося на реке Сакраменто. Поскольку Сакраменто протекает через области, где температуры часто превышают 100° по Фаренгейту, Бэйрд полагал, что эта икра должна отправляться в более теплые реки региона центральной Атлантики типа Гудзона, Делавэра, Саскуэханны, Потомака и Джеймса. Даже реки на юге, включая Mиссиссипи, должны были получить икру тихоокеанского лосося. Наконец, оставшиеся фонды были потрачены на проектирование рыбоводного завода западноевропейской сельди. Таким образом, первый план пополнения рек Америки искусственно разведенной рыбой был по существу политическим, он пытался угодить всем.

Спенсер Бэйрд был хорошо известен своими работами как натуралист, но он также был искусным политиком, знатоком манипуляций Конгрессом, особенно если это было необходимо для финансирования его программ. С этой целью он, в конечном счете, и использовал рыбоводные заводы, распределяя «подарки» в виде выращенной рыбы в избирательных округах конгрессменов, как рычаги для осуществления своих целей. Такое использование рыбоводства не всегда совпадало с высокими принципами науки, и показало другое лицо Бэйрда. Например, в ответ на критику за то, что часть икры распределена неправильно, Бэйрд сказал: «Нет никакой разницы, что [сделано] с икрой лосося. Цель состоит в том, чтобы распространить её по как можно большему количеству штатов и иметь соответствующее кредитование от Конгресса. Если она - там, то она - там, и мы можем в этом поклясться, и делу конец».23

С самого начала своей работы Бэйрд был вынужден заключать сделки, чтобы обеспечить финансирование агентства. В результате политика оказала большее влияние на развитие молодой программы культивирования рыбы, чем наука.


Культивирование рыбы движется на Запад

6 июля 1872 Спенсер Бэйрд предписал Ливингстону Стоуну продолжить работу в Калифорнии по обеспечению поставок большего количества икры от лучших видов лососёвых (Salmonidae) и других пищевых рыб западного побережья, имея $5 тысяч новых ассигнований от Конгресса. Когда Стоун прибыл в Сан-Франциско, он занялся поисками нерестилищ в Сакраменто. Они были неизвестны даже членам Комиссии Рыбы Калифорнии. Наконец, Стоун нашел инженера железной дороги, который смог вспомнить, что видел индейцев, гарпунивших лосося неподалеку от слияния рек Мак-Клауд и Питт. Он сел на поезд до конечной станции Ред Блафф, от которой было ещё пятьдесят миль до места назначения. Местные жители сказали ему, лосось на Мак-Клауд уже нерестится. Он быстро собрал некоторые припасы, поставил лагерь в миле реки и пошел пешком дальше, пока не встретил индейцев, ловящих лосося. На следующий день - 1 сентября 1872 года - Стоун начал строительство первого рыбоводного завода тихоокеанского лосося.24 Он немедленно написал Бэйрду, сообщив, что лосось в Сакраменто действительно ловится на муху.25

Сугубо деловой подход делал Стоуна превосходным работником. Он не терпел специальных уполномоченных штата по рыбе и дичи, которые часто приглашали его на рыбалку или охоту. Он не любил их пренебрежительного отношения к культивированию рыбы и в письме Бэйрду жаловался: «Они, кажется, думают, что я прибыл сюда, чтобы весело провести время, и не видят смысла в моей постоянной, упорной работе».26

Строительство первого лососёвого рыбоводного завода на Западе ставило перед Стоуном множество препятствий, приключений и опасностей. Участок строительства был в двадцати пяти милях от ближайшего города, в пятидесяти милях от железнодорожной станции и в пятидесяти милях от ближайшей лесопилки. Фургоны, везущие оборудование и припасы по узким горным дорогам, делали только двадцать миль в день. В отсутствии стражей общественного порядка в этом пограничном районе Стоуну часто приходилось полагаться на свои кулаки, когда он препятствовал браконьерам вылавливать рыбу из реки ниже завода. Преодолевая многие трудности, Стоуну и его команде приходилось работать на жаре, часто достигавшей 100° по Фаренгейту и выше.

Несмотря на трудности, работа на рыбоводном заводе многое воздавала, особенно тем, кто, подобно Стоуну, искренне заботился о рыбе. Он позже вспоминал очарование первых успешных рождений чавычи: «Острое ощущение волнения, которое покалывало кончики наших пальцев, когда мы сначала видели небольшое черное пятнышко в не выведенном эмбрионе, говорившее нам о том, что наша икринка жива. Тогда для нас это была одна из самых дорогих картин на земле... Мы с трудом верим, что такое банальное, сухое событие могло когда-либо привести в смятение наши чувства и воображение, как это было однажды, когда картины и ощущения были новы, а мир, обещанный нам, неиспытан и неизведан».27 Посвящение себя культивированию рыбы для Стоуна было больше, чем только желание пополнить запасы рек. Оно имело глубокие корни в личных обязательствах между человеком и животными.

Когда рыбоводный завод на Мак-Клауд был построен и запущен, Американская Комиссия Рыбы начала отправлять икру чавычи в восточные реки специально для этого разработанными вагонами по железной дороге. Возвращавшиеся вагоны часто везли икру восточных рыб в калифорнийские реки. Однажды, когда Стоун ехал восточным поездом с партией икры лосося, мост железной дороги разрушился, он и его помощники попали в реку. Спасти они смогли только свои жизни.28

Стоун отправлял икру лосося на реки штатов Мэриленд, Вирджиния, Висконсин и других. За первые одиннадцать лет работы рыбоводный завод лишил Мак-Клауд 30 миллионов икринок лосося и послал их на реки востока Соединенных Штатов, в Новую Зеландию, Гавайи, Голландию, Россию, Данию, Германию, Францию и Австралию. Икра, которую он отправлял, стоила правительству всего пятьдесят центов за тысячу икринок - одна сотая цены, которую перед этим платили за канадскую икру.

Вскоре Стоун столкнулся со знакомой проблемой. Как и канадцы, выступившие против его добычи икры на Миримачи, калифорнийцы начали всерьёз интересоваться экспортом икры чавычи. В ответ Стоун предложил заключить сделку по обмену тихоокеанского лосося на сельдь. 24 февраля 1873 года он написал Бэйрду: «Я нахожу, что не способен дать удовлетворительный ответ на вопрос «что американская Комиссия Рыбы делает для Калифорнии?» Я бы предложил, чтобы США гарантировали ассигнования штату на его попытки разводить новые виды рыб из других штатов... Сейчас людям здесь кажется, будто моей миссия - забирать каждую икринку лосося и не давать ничего взамен. Небольшая услуга в каком-то предприятии, которым штат действительно занят, как в случае разведения сельди, я думаю, дала бы хороший эффект».29 В конечном счете, Стоун и Бэйрд подготовили удовлетворившую всех сделку, и калифорнийцы с готовностью торговали чавычей за сельдь для пополнения запасов своих пресноводных экосистем. Снова политика влияла на федеральную программу рыбоводства.

Когда завод на Мак-Клауд заработал устойчиво, Спенсер Бэйрд послал Ливингстона Стоуна на Колумбию, где группа владельцев консервных заводов, стремящихся избежать правительственного регулирования лова, сформировала Рыбоводную Компанию штатов Орегон и Вашингтон. Бизнесмены собрали $20 тысяч на строительство рыбоводного завода, но испытывали недостаток в специалистах. Бэйрд не хотел помогать промышленникам Колумбии постройкой федерального рыбоводного завода. Другое дело - предоставить бизнесменам, желающим потратить свои собственные деньги, экспертизу Стоуна. Фактически, владельцы консервных заводов следовали совету Бэйрда о том, рыбоводство было предпочтительной альтернативой ограничению лова.

Стоун прибыл в Орегон в мае 1877 года и выбрал участок в низовьях реки Кламакас. Уже в середине сентября завод был построен и заложены первые 200 тысяч икринок чавычи. 15-го сентября – в день, позже названный «черной пятницей» - внезапное наводнение унесло всю икру. Стоун немедленно доставил 200 тысяч икринок из рыбоводного завода Мак-Клауд на Кламакас.30 Перемещение икры между реками Сакраменто и Колумбией было важным фактом: почти сразу, как только на Северо-Западе появилось два рыбоводных завода, они стали обеспечивать друг друга икрой. Передача икры заполнения резервуаров стала обычной практикой и всё ещё используется сегодня.

Сегодня мы знаем, что жизненные циклы лосося отвечают особенностям окружающей среды его родной реки. Все условия, такие как места нереста и обитания молоди, время перемещения в море и захода в реку – это проявление зависимости лосося от его родного потока. Например, во Фрейзер биологи идентифицировали по крайней мере сорок пять стад нерки. Каждое возвращается на нерест в родную воду, но это возвращение отличается у разных стад по времени до пяти месяцев. Этот сдвиг имеет важную экологическую функцию: температура воды в различных областях нереста отличается, а она определяет, как долго икра лосося должна лежать в гравии до появления из нее личинок. Мальки нерки вскоре после выведения мигрируют к озерам, в которых подрастают. Чтобы улучшить выживание, их появление в озере должно точно совпасть со временем появления пищи для них. Разные стада нерки нерестятся на протяжении пяти месяцев, но пик появления мальков в одних и тех же реках происходит в промежутке нескольких недель. Рождение лосося синхронизировано с условиями местной окружающей среды, и мальки появятся в нужное время.31 Если эта синхронизация была нарушена перемещением рыбы в другую реку, то мальки появлялись слишком рано или слишком поздно, чтобы воспользоваться преимуществом сезонного пика обильной пищи.

Передача рыбы и икры между рыбоводными заводами различных речных бассейнов помещает лосося в чужие воды, часто за сотни миль от родной реки. Мальки попадают в условия, в которых их жизненная история, стратегия выживания, выработанная для родного потока, бесполезна. Но рыбоводы в то время не понимали, что лосось приспособлен к окружающей среде своего родной реки. Не понимали, что адаптация имеет ключевую предпосылку - популяция должна пережить ступень репродуктивной изоляции. Проще говоря, нерест должен быть в значительной степени ограничен членами одного и того же стада.

Массовые передачи лосося между реками прервали тысячи лет репродуктивной изоляции и разрушили адаптивные отношения между лососем и их родными потоками. Недавно родившийся малёк, попавший в реку, далекую от родной, сталкивался с новыми требованиями. Выживание требовало от него качеств, которые не были частью его эволюционного наследства. Преимущества местной адаптации были потеряны, и немногие из мальков, выпущенных в чужие реки, выживали.32


Рисунок 6.1. Распространение чавычи из рыбоводного завода Бонневиль по штатам Вашингтон, Орегон и Айдахо, 1909-1950. Каждая линия может представлять собой несколько лососевых ферм. (Источник : Уоллис 1964) (Source: Wallis 1964).


По мере того, как программы рыбоводства росли, перемещение икры между реками становилось все более обычным делом. В 1909 году штат Орегон построил Центральный Рыбоводный завод (позже переименованный в Бонневиль) на Таннер-Крик в низовьях Колумбии. Название «Центральный» подчеркивало первичную миссию завода - служить счетной палатой для икры лосося, привезенной из других заводов и мест. Часть икры в Бонневиль передавалась с верховьев реки. Мальки выпускались здесь же в Колумбию. Это отвечало существовавшей теории, по которой мальки, если их выпустить ближе к океану, избегнут высокой смертности на реке. Но большая часть икры из Центрального Рыбоводного завода чаще отправлялась на другие реки Северо-Запада (Рисунок 6.1), чем возвращалась назад, в свои родные воды. Например, когда в 1925 году икра чавычи из реки Калама, штат Вашингтон, была выведена в Центральном, мальков выпустили в Олси, что на побережье Орегона. Нерка из Йес Бей на Аляске была выведена в Центральном и выпущена в Колумбию у Таннер-Крик. Эти перевозки из реки в реку обеспечивали рыбоводам постоянную занятость, но давали мало взрослого лосося.

Миллионы лет лосось и среда обитания сплетали сложный гобелен отдельных популяций, приспособленных к природным условиям родных вод. Теперь же переселение неродных разновидностей рыб в западные реки, передачи лосося между реками в пределах региона неумышленно разрывали этот гобелен на клочки. Ответственность за первые перемещения лосося между реками мы можем отнести на недостаток знаний. Но почему тогда рыбоводы не искали знаний, в которых нуждались, тем более что они признавали их необходимость? Жизненные циклы и экология лосося игнорировались. Это доказывает тот факт, что главные задачи федеральной программы рыбоводства не были реализованы.

В 1884 году американская Комиссия Рыбы и Рыболовства опубликовала задачи новой программы рыбоводов. В первую очередь комиссия признала необходимость сбора информации, «…чтобы достигнуть полного знания с начала до конца жизненного цикла каждого вида, имеющего экономическую ценность, жизненных циклов животных и растений, которыми они питаются или которыми питается их добыча, жизненных циклов их врагов и друзей, друзей и противников их врагов и друзей, равно как течений, температур и других физических свойств воды, связанных с перемещением, воспроизводством и ростом».

Во вторых, комиссия намеревалась «…применить это знание на практике так, чтобы каждая форма рыбы находилась самое меньшее под таким же контролем, под каким сейчас находятся лосось, сельдь, карп и сиг».33

Первой задачей комиссия признавала необходимость понимания биологии и экологии разводимой рыбы на протяжении всего цикла её жизни и в связи с естественной окружающей средой. Но указанные исследования не были проведены. В 1879 году Ливингстон Стоун попросил комиссию направить для работы на рыбоводный завод Мак-Клауд образованного биолога, который мог бы приступить к изучению жизненных циклов лосося. Бэйрд отверг запрос. Если бы просьба Стоуна был удовлетворена, мог возникнуть прецедент, который породил бы другие методы и направления в программе рыбоводства. Возможно, тогда наши знания о лососе и его состояние могли сильно отличаться от тех, что мы имеем сегодня.34

Через сто двадцать лет комитет независимых ученых, изучавших уменьшение численности тихоокеанского лосося для Национального Совета Научных Исследований пришел к выводу, что программа рыбоводов не была подвергнута долгосрочной оценке и следовательно, успех или неудача её никогда не были зафиксированы документально.35 В 1880-ых Комиссия рыбы могла начать изучение жизненных циклов рыбы, которую разводили её ученые, изучать экологию водоразделов, в которую эту рыбу выпускалась. Но не сделала этого. А эти исследования могли бы оказать большое влияние на развитие программ и использование рыбоводных заводов. Вместо этого Комиссия усилила контроль над производством и приблизила культивирование рыбы к сельскохозяйственной науке. Мы всё ещё используем рыбоводные заводы и продолжаем управлять реками, как будто это специализированные фермы, а не сложные экосистемы.

Акклиматизация - игра бога с экосистемами

Рыбоводные заводы прекрасно отвечали представлениям девятнадцатого века о том, что природа - склад богатств, существующий исключительно для использования и выгоды человека. Сама земля виделась гигантской фабрикой, «спроектированной великим инженером». Миссия людей - подчинить дикую природу, избавить землю от животных и растений, бесполезных для людей, и обеспечить эффективное управление над всей системой.36 Идеи доминирования, контроля и управления природой на благо человека глубоко заложены в западной культуре. Рыбоводные заводы предоставили идеальное средство управления и контроля над водным царством.

Рыбоводство и распространение икры тихоокеанского лосося по всему миру были только частью большого массового процесса распространения «одобренных» животных и растений. Правительства и частные организации, известные, как «общества акклиматизации», усердно перемещали флору и фауну из одной страны в другую, из одного полушария в другое, из одного региона в другой, чтобы «улучшить» природу. Например карп из Германии был запущен в воды Соединенных Штатов, а к 1895 году из восточных штатов в воды западных были переселены тридцать разновидностей рыбы вместе с американским омаром, восточной устрицей и мягкой ракушкой. Играя, как Бог, с экосистемами и реконструируя водные сообщества, сторонники «акклиматизации» могли гарантировать, что реки содержат те виды, которые они считали выгодными или которые, в недавно заселенных местах, напоминали белым пионерам их родину.

В своем отчете о попытках переселить лосося в Австралию, Артур Николс описал значение, которое люди придавали перераспределению видов млекопитающих, птиц и рыб по всему миру. «Тот, кто преуспел, вырастив пару ростков травы в местах, где прежде ничего не росло, канонизировался, как величайший благодетель человечества, - написал Николс. - И, конечно же тот, кто решает более трудную задачу,…заселяя бесплодную реку благородной разновидностью рыбы, не должен остаться незамеченным своими современниками и теми, кто получает в удовольствие от его труда».38 Согласно Николсу, успешная «акклиматизация» была достижением более важным, чем успех сельского хозяйства пионеров. Само собой, он не признавал, что эти «бесплодные» реки – экосистемы, населенными видами, приспособленными к местным условиям.

Популярность рыбоводства и «акклиматизации» отражала господствующую научную и общественную мысль: с водами нужно обращаться, как с фермами и управлять ими, используя сельскохозяйственную модель. Даже престижный журнал «Наука» (Science) хвалил проект Американской Комиссии Рыбы по акклиматизации.39 Реки должны быть возделаны рукой человека, и удовлетворить его потребности. Только рыбе, которую одобрит человек, из которой считается возможным создать продукт, нужно разрешить населять реки. Управление природными ресурсами в то время было смесью религии, науки и технологии. Активное вмешательство в формирование фауны рек было просто ещё одним способом выполнения провидческого плана господства и управления миром природы.

Растущее стремление управлять природой было не просто общим настроем, руководящим перестройкой земель и вод страны. Оно проникало в сами мысли биологов о рыбе. Например, лосось, возвращаясь в реки каждый год, несёт миллионы икринок сверх числа, необходимого, чтобы поддержать свою популяцию. В статье за 1884 год Ливингстон Стоун объяснял, почему лосось нес этот огромный излишек икры к местам нереста: «Природу, наверное, точнее было бы назвать Провидением, в случае рыбы... производит большие количества семени, которое природа не использует и в которых не нуждается. Это напоминает богатый склад, который был предусмотрен природой, который держится в запасе до времени, когда растущее население земли будет в нем нуждаться и проницательность человека использует его. Ни при каких условиях природа не использовала этот запас, и человек обнаруживает, что есть уже всё, чтобы удовлетворить его желания».40 Стоун полагал, что избыток икры был создан специально для использования человеком в будущем, когда технологии позволят людям управлять судьбой икринок на рыбоводных заводах.

Убежденность в своей миссии управления природой вкупе с сельскохозяйственным подходом к рекам, уничтожала у людей любые мысли о естественном ограничении производства. Так же, как сад, который возделан людьми, может производить большее количество продукта, чем участок земли, оставленный в диком состоянии, реки произвели бы большее изобилие, будь они возделаны людьми. Культивируя реки и превращая огромный излишек икры, описанный Стоуном, во взрослого лосося, люди всего лишь защищали эту икру от естественных хищников. «Рыба нуждается в нашей помощи только одним способом. В период размножения икра главным образом уничтожается многочисленными врагами, и лишь немногая становится личинками. Искусственными средствами, при пустяковых затратах, почти всю икру можно спасти и произвести огромное число молоди» - утверждал отчет комиссии по рыбе в 1890 году.41 Заводы дали рыбоводам силу для преодоления пределов естественной численности лосося. Или им так казалось.

Тысячи лет популяции лосося реагировали на сезонные циклы и ритмы экосистем. Теперь систему производства лосося должны были построить и направить люди, чьё представление о реках и лососе было серьёзно испорчено.

Лосось без рек

Одним из самых вредных последствий порченого представления о природе было то, что внимание менеджеров отвлекалось от основных причин уменьшения численности лосося. Главные проблемы, такие как разрушение среды обитания и перелов последовательно игнорировались. Бюджеты агентств и энергия их сотрудников были направлены на искусственное разведение, а не на защиту среды обитания. Отношение менеджеров рыбы к лесозаготовкам и плотинам и губительному воздействию, которое они оказывали на окружающую среду, служит хорошей иллюстрацией к сделке, разменявшей сохранение среды обитания лосося на рыбоводство.

Например, даже, несмотря на то, что Вашингтонские законодатели запретили сброс опилок в реки ещё в 1876 году, двадцать четыре года спустя специальный уполномоченный штата по рыбе жаловался, что эта разрушительная практика всё ещё остается главной проблемой в водах Пьюджет-Саунд. Потом он подтверждал: «Многие граждане делали запросы о том, почему мы не установили более строгое судебное преследование за нарушения законов о рыбе и дичи. Мы были вынуждены признать, что нарушения правил часты и известны департаменту». Он продолжал сетовать на недостаток фондов: «Сразу должно быть видно, что с ограниченным представительством и количеством денег на расходы, имеющимся в нашем распоряжении..., невозможно даже пытаться сделать что-то похожее на систематическое судебное преследование этих нарушений закона». Далее он предложил к осуществлению то, что он рассматривал, как предпочтительную альтернативу и раскрыл её высочайший приоритет: «Я решил, что наиболее важной работой в связи с Департаментом Рыбы было создание и надлежащее обслуживание рыбоводных заводов».42

Похожий подход избрали и менеджеры рыболовства в Орегоне.43 Приоритетом было определено искусственное разведение, а не защита среды обитания: скорее уход от проблемы, чем её решение. Основанием было предположение, что рыбоводные заводы могут поддерживать численность лосося и без здоровых рек. Строгое соблюдение законов, запрещающих сброс опилок, ждало до 1920-ых годов, то есть сорок пять лет с момента их принятия.44

Сплавные плотины и сплав леса были одними из наиболее эффективных методов разрушения дома лосося, когда-либо изобретенных людьми. Для того, чтобы компенсировать потерю среды обитания рыбы, блокированную сплавными плотинами или разрушенную сплавом, менеджеры вновь обратились к рыбоводству.45 Чтобы собрать икру для рыбоводных заводов, поперек потоков помещали стойки, представляющие собой деревянные плотины. Они полностью блокировали ход лосося. Не имея возможности пройти на нерест, лосось скапливался в водоемах непосредственно ниже стоек, где рыбоводы легко вылавливали его, и лишали икры.

Лесная промышленность доминировала в использовании рек настолько, что невозможно было даже разместить рыбоводные заводы, которые должны были компенсировать разрушение среды обитания. Деревянные стойки не могли противостоять большим «сплавам» воды и бревен, которые разрушали их. Это заставило A. C. Литла, специального уполномоченного штата Вашингтон по рыболовству предложить запрет действия сплавных плотин на то время, когда рыбоводы собирали рыбу.46 Некоторые рыбоводные заводы приспособились к работе лесорубов. Например, на федеральном заводе на реке Вайт Салмон в штате Вашингтон размещение стоек для сбора икры откладывали до тех пор, пока не пройдет последний в сезоне сплав леса.47 Даже в местах, где сплавные плотины не мешали сбору икры, крупномасштабная заготовка леса ухудшала качество воды настолько, что рыбоводные заводы приходилось закрывать.48 Вместо того, чтобы компенсировать разрушение среды обитания, первые рыбоводные заводы просто добывали икру диких популяций лосося, содействуя немного или вовсе ничем их выживанию. Заводы были всего лишь ещё одной напастью, с которой лосось вынужден был бороться.

Менеджеры также верили, что рыбоводные заводы смогут компенсировать и влияние сотен плотин, которые строились на стыке столетий чуть не на каждой реке региона.

Как и другие плотины региона, плотина на реке Эльва, стоящая на северных склонах полуострова Олимпик, штат Вашингтон, поставила потребность евроамериканцев в энергии выше потребности лосося в пресноводном доме.

Хотя трагическая борьба между плотинами и рыбой происходила в сотнях каньонов повсюду на Северо-Западе, история Эльвы имеет большое значение по двум причинам. Во-первых, там был создан прецедент использования рыбоводства для компенсации воздействия плотин; и, во-вторых, Эльва, может быть, могла бы отмечать дату первого сноса плотины ради возрождения лосося.

Эльва была продуктивным водоразделом, в который шло на нерест одно из самых больших стад лососей и стилхеда на полуострове Олимпик.49 Хотя в Эльву входили на нерест все разновидности тихоокеанского лосося, весенняя чавыча среди них выделялась.

История весенней чавычи Эльвы началась задолго до прибытия евроамериканцев и возможно, ещё до появления первых людей на полуострове Олимпик. Прежде чем плотины блокировали её перемещение, весенняя чавыча прокладывала свой путь вверх по узким каньонам и бурной воде Гоблинс Гейт, чтобы метать икру в самых верховьях реки. Узкие каньоны и быстрое течение действовали как биологический фильтр, который выборочно пропускал к местам нереста только самую большую и сильную весеннюю чавычу. Тысячи лет развивалась раса гигантов, особи которой обычно весили более 75 фунтов, а многие и более 100 фунтов.50 Тысячи лет большой весенний лосось проходил отбор на выживание в бурном течении Эльвы.

В 1890 году Томас Олдвелл купил заявку на ферму за $300 и стал владельцем участка земли на дне каньона Эльвы. Четыре года спустя ему явилось видение плотины, протянувшейся через его ферму от одной стены каньона до другой. Олдвелл хотел забрать мощь и энергию, которая произвела расу гигантов чавычи и использовать её на фабриках близлежащего города Порт-Анжелеса. Через семь лет он собрал капитал достаточный, чтобы построить плотину и осуществить свою мечту.51 Оставался один вопрос: сможет ли с плотиной Олдвелла сосуществовать весенняя чавыча? Но этот вопрос едва ли поднимался в планах и расчетах Олдвелла.

Законы штата Вашингтон запрещали строительство плотин, которые могли блокировать перемещения лосося, но прежде, чем началось возведение плотины на Эльве, специальный уполномоченный штата Вашингтон по рыболовству нашел в законе лазейку. В 1906 году «Jim Creek Light and Power Company» хотела перекрыть плотиной Джим-Крик. Предлагаемая плотина имела шестьдесят футов в высоту, и Джон Райзлэнд, специальный уполномоченный штата по рыболовству, был обеспокоен тем, что лестница для рыбы на столь высоком сооружении не будет эффективна. Тогда он предложил альтернативу - рыбоводный завод вместо лестницы рыбы. Таким образом он уладил дело и открыл лазейку в законе. Законодатели не санкционировали политику строительства рыбоводных заводов вместо лестниц рыбы до 1915 года.52

Олдвелл начал строительство своей плотины в 1911 и уже в сентябре того же года стало очевидно, что её строительство блокирует проход лосося. Местный губернатор, Дж. У. Пайк, писал Райзлэнду: «Я лично осматривал Эльва и притоки выше плотины и не мог найти ни одного лосося.…Кажется, будто тысячи лососей скопились у подножия плотины, где они непрерывно прыгают».53

Олдвелл остановил строительство прохода для рыбы отчасти потому, что основание его плотины вымывалось во время строительства, и его пришлось восстанавливать. К 1913 году, когда проход всё ещё был блокирован, новый специальный уполномоченный штата Вашингтон по рыболовству, Лесли Дарвин, нашел выход из тупика. Он использовал лазейку Райзлэнда и пошел дальше, соединив интересы Вашингтонского Департамента Рыболовства с видением перегороженной реки Олдвелла. Чтобы обойти букву, если не дух закона от 1890 года, Дарвин указал на то, что штат допускает преграды для перемещения лосося, если они созданы с целью сбора икры для искусственного разведения лосося. Далее, используя ставящую в тупик логику, он приравнивал плотину в 100 футов высотой к большой стойке рыбоводного завода, давая юридическое прикрытие незаконной в ином случае плотине. Дарвин предложил Олдвеллу: «Единственным способом избежать этого [строительства лестницы для рыбы] для штата будет возможность выбирать рыбу в основании вашей плотины и использовать её как собственно преграду для изъятия рыбы в целях рыбоводства».54

В 1914 году Олдвелл дал на это согласие, и в 1915 году рыбоводный завод приступил к работе.55 Подобно большинству первых рыбоводных заводов предприятие на Эльве было неэффективно, и в 1922, через год после того, как Дарвин уволился, оно было заброшено. Таким образом, плотина, которая как бы служила стойкой, стала просто плотиной без лестницы рыбы. Такова была судьба многих рыбоводных заводов, созданных Дарвином вместо лестниц.

Персонал Вашингтонского Департамента Рыболовства возвратился на Эльву через восемь лет и обнаружил, что часть чавычи всё ещё обитает на пяти милях свободного течения реки ниже плотины. Работники выловили рыбу, собрали икру и отправили её за пятнадцать миль, на рыбоводный завод реки Дандженесс. Как объяснил писатель Брюс Броун: «Департамент Рыболовства был склонен подходить к ситуации с Эльвой, как к смерти дальнего родственника: всё это несколько грустно, но ничего не поделаешь».56

На машине легко добраться от Порт-Анжелеса до верхней плотины на Эльве.57 Внимание большинства прибывших сразу привлекает вид узкого каньона ниже плотины, и мирная синева озера Миллс, лежащего в обрамлении елей дальше, за плотиной. Но я всегда пропускаю эти достопримечательности и сосредотачиваю свое внимание вверх по течению - за плотину и водохранилище - на холмы и каньоны Национального Парка Олимпик. Я думаю о реке, текущей через эти зеленые горы. Она всё ещё дикая и почти девственная, ведь уже более пятидесяти лет её защищает Национальный Парк Олимпик. Находясь под его защитой, река выше плотин сохраняет все свои природные атрибуты в нетронутом состоянии, все, кроме одного - гигантской серебряной рыбы.

Немного весенней чавычи возвращается сегодня в свободную часть Эльвы ниже самой нижней плотины. Гены выжившей рыбы всё ещё хранят память о дикой реке, рвущейся через каньоны и текущей через горные луга, благоухающие ароматом кедра и ели. Заключенная глубоко в генах, это - память о выживании в бурном и красивом мире. Реку и рыбу разлучили на восемьдесят лет. Но если река когда-нибудь освободится от власти плотин, у весенней чавычи не будет проблем с повторной колонизацией своего прежнего дома. Были проведены соответствующие исследования и взвешены все условия, и кажется возможным и выполнимым восстановить Эльву. Все, что нам нужно теперь - большая политическая храбрость и новое отношение к лососю.

Плотина Олдвелла создала критический прецедент, который увязал плотины и рыбоводные заводы. Эта связь была выкована глубоко в сердце индустриальной экономики. Она стала высшим символом человеческой власти над природой. Плотины превратили реки в озера и дали людям власть для управления энергией потоков. Рыбоводные заводы, построенные, чтобы смягчить эффекты плотин, дали людям контроль над лососем. Слияние компаний позволило индустриальному развитию заменить дикую рыбу искусственной, а свободно текущие реки бассейнами.

Рыбоводные заводы дали, кроме того, преимущество, которое станет более очевидным после 1930 года. Они превратились в главный источник дохода для агентств управления лососем. Что более важно и трагично для лосося, этот доход не зависел ни от эффективности работы заводов, ни от способности менеджеров лосося сохранить его изобилие. Недавно U.S. General Accounting Office (GAO) подсчитал стоимость усилий по поддержке лосося Колумбии. Из $1.8 миллиардов, которые насчитал GAO, 40 процентов денег были потрачены на рыбоводство, и 5 процентов на восстановление среды обитания. И хотя три группы независимых ученых заключили, что рыбоводные заводы лосося не смогли выполнить свою цель, менеджеры упорно цепляются за эти программы.58 В течение полувека доход, приносимый рыбоводством, зависел только от закона гравитации. Пока вода текла вниз и вращала турбины плотин, заводы приносили доход агентствам управления независимо от того, достигали ли они своей цели – компенсации потерь лосося.

Пока Боги Вчерашнего Дня перестраивали землю и реки тихоокеанского Северо-Запада, менеджеры лосося пытались компенсировать массовое разрушение среды обитания, строя рыбоводные заводы. Но некоторые люди признавали, что этого не достаточно, они пришли к выводу, что единственным способом защиты лосося была полная его изоляция от разрушительного влияния индустриальной экономики. И осуществить это, на их взгляд, можно было только созданием заказников или заповедников лосося.

Заповедники лосося – отвергнутый путь

Первым человеком, предложившим выделить реки - заповедники лосося, был Ливингстон Стоун, бывший министр из Нью-Хэмпшира, в свое время построивший первый рыбоводный завод тихоокеанского лосося в северной Калифорнии для Американской Комиссии Рыбы. В 1889 году он проехал от Калифорнии до Аляски с группой ученых, исследуя рыбную промышленность штатов и возможности внедрения искусственного разведения. По возвращении Стоун обдумал увиденное, сравнивая лосося Аляски и его среду обитания с условиями в остальной части тихоокеанского Северо-Запада. Он пришёл к выводу, что стране необходимо выделить реки исключительно для лосося. Другого способа избежать разрушения среды обитания и уничтожения лосося в быстро развивающемся регионе не было. На встрече с Американской Ассоциацией Рыбопромышленников он представил свою идею о создании заказника или заповедника лосося.

Стоун допускал, что призыв создать заповедники для лосося может показаться несерьёзным, ведь рыба всё ещё в изобилии возвращалась в штаты Орегон, Вашингтон и Айдахо в 1892 году, но он напомнил аудитории, что и бизоны тоже когда-то водились в изобилии. Если бы Йеллоустоунский национальный парк не создали вовремя для защиты немногих последних животных, заключил он, бизон бы исчез.

Напомнив о судьбе атлантического лосося, Стоун указал на то, что тихоокеанский лосось зажат в клещи жадности рыбаков и разрушительных сил прогресса. Он говорил: «Это заводы, плотины, пароходы, производства, загрязняющие воду и им подобные в первую очередь [делали] реки все более непригодными для жизни [Атлантического] лосося, наконец, истребив его полностью.59 Стоун признал, что даже рыбоводство не смогло противостоять разрушительному эффекту, который оказывал рост населения и развитие индустрии.

Массовый ход лосося на девственных реках Аляски впечатлил Стоуна настолько, что он рекомендовал сделать реку Уганик на острове Афогнак (рядом с островом Кадьяк) первым парком лосося. Он был хорошим продавцом: президент Бенджамин Харрисон удовлетворил его запрос на Сочельник 1892 года, сделав остров Афогнак и реку первым заповедником лосося. Этот статус защитил реку от промышленного освоения и запретил все виды лова на ней и в прилегающих морских водах.60

Хотя Стоун веско аргументировал необходимость создания парков лосося, он не был готов расстаться со своей верой в рыбоводство, считая, что оно обеспечит лосося лучшей защитой, чем дикие реки. Даже в заповеднике на острове Афогнак рыбоводы ещё пытались улучшить природу, строя огромный завод, способный вывести 78 миллионов мальков лосося. Заповедник и запрет лова вводились не для того, чтобы обеспечить здоровое, естественное воспроизводство лосося, а для того, чтобы гарантировать поставку икры для рыбоводства. Ведя кампанию за создание парков лосося Стоун, очевидно, не видел противоречий в своих действиях. Если рыбоводные заводы более эффективны и производительны, чем дикая природа, зачем им нужны защищенные девственные реки, поставляющие икру?

К сожалению, ограничения на лов вокруг острова Афогнак были со временем сняты, а принятие Белого Акта в 1923 году отменило все специальные инструкции, направленные на защиту заповедника.61 За какие-то тридцать лет единственный национальный парк лосося превратился в простой рыбоводный завод. В 1934 завод закрылся по экономическим причинам, и его здания были переданы Военно-Морским Силам (ВМС) США для использования в качестве центра отдыха. Хорошая идея пала жертвой узости взглядов и ложных представлений о природе.



Рисунок 6.2. Количество ящиков консервированного лосося и общее количество икры изъятой рыбоводными заводами на Сакраменто, 1864-1924 (верхний график). Избыток консервных заводов, действовавших на Сакраменто (нижний график). (Источник: Кларк 1929)(Source: Clark 1929)


В том же году, когда президентом Гаррисоном была установлена неприкосновенность острова, Американская Комиссия Рыбы воспользовалась помощью ВМС США в борьбе с истощением стад лосося. Командующему Дж. Дж. Брайсу было предписано рассмотреть военные и другие правительственные закрытые территории на предмет поиска потенциальных мест для установки рыбоводных заводов. Ему была поставлена задача: «разработать план восстановления численности лосося до первоначальной». В соответствии с преобладавшим в конце девятнадцатого века подходом, Дж. Дж. Брайс рекомендовал строительство четырех центральных рыбоводных заводов и двадцати вспомогательных станций на территории от Калифорнии до штата Аляска. Он, однако, дал одну рекомендацию, которая отклонялась от статус-кво. Брайс советовал сделать реку Кламат в северной Калифорнии заповедником лосося.62 Эта рекомендация так и не была осуществлена.

В 1911 году Генри Вард обратился к ежегодному собранию Американской Ассоциации Рыбопромышленников и напомнил аудитории, что заказники и парки для охоты выделялись, чтобы увеличить численность млекопитающих и птиц. Вард полагал, что рыба заслуживала такого же отношения, и напомнил своим коллегам, что рыба в местных реках исчезала быстрыми темпами, особенно в восточных областях.63 Он рекомендовал выделить речные области или даже целые водоразделы для защиты родной фауны рыбы. Его слова попали в глухие уши.

Длительная засуха, изменение климата в океане, безудержный лов и продолжение деградации среды обитания привели к резкому уменьшению численности тихоокеанского лосося в 1920-ых и 1930-ых годах. Снова возник интерес к заказникам лосося. В своем ежегодном сообщении от 1932 года, инспектор по рыболовству штата Вашингтон Чарльз Поллок призвал «определенное законодательство... выделить некоторые водоразделы в качестве постоянных заповедников рыбы, чтобы гарантировать коммерческую и спортивную рыбную ловлю этого штата в будущем».64

Штат Орегон также рассмотрел необходимость создания заповедников. В 1928 году избирателей штата Орегон просили проголосовать по вопросу, нужно ли создавать заповедники рыбы на реках Рог и Мак-Кензи и их притоках с частями бассейна Дешут и низовьев Умпква. Решение останавливало все виды хозяйственной деятельности в этих речных бассейнах. Оно декларировало, что реки должны быть сохранены «насколько это ещё возможно, в естественном состоянии и свободны от вторжения коммерческих интересов», и что использование этих рек «для развития спортивного лова, лова для пропитания и для потребления в регионе даст достаточную выгоду».65 Все эти меры были отклонены отношением голосов примерно два к одному.66 Но заповедники лосося не умерли с этим поражением, идею возродили десятью годами позже.

В 1938 году губернатор Орегона Чарльз Мартин попросил Совет Планирования изучить и доложить ему о снижении уловов на Колумбии. Среди других рекомендаций Совет заявил, что необходимо изучить возможность создания заповедников лосося – притоков рек, выделенных исключительно для нереста лосося.67 Кажется, не существует свидетельств того, что изучение когда-либо было проведено. А если и было – всё равно, ведь предложенные заповедники лосося никогда не были созданы.

Росс Лефлер, помощник секретаря внутренних дел, в 1959 году подавал последний запрос на превращение Снейка заповедник лосося вместо того, чтобы продолжать строить на реке плотины, запланированные энергетиками. Он потерпел неудачу, и сегодня чавыча и нерка в Снейк находятся под угрозой исчезновения.

Заказники лосося остаются нехоженой дорогой.68 Привилегированной альтернативой всё ещё считаются рыбоводные заводы.


Политический инструмент

Через несколько лет после того, как Американская Комиссия Рыбы начала прививать икру тихоокеанского лосося на восточных реках, всё ещё не проявились признаки успешности этой работы. Несколько взрослых лососей время от времени помечались, но никаких заметных «стад» тихоокеанского лосося обнаружено не было. Защитники рыбоводства оставались оптимистами, считая, их работа устранит необходимость регулировать лов рыбы. Американская Комиссия Рыбы руководствовалась политикой, по которой «лучше расходовать немного общественных денег для создания рыбы в таком избытке, что она может ловиться без ограничения..., чем расходовать намного больше средств, удерживая людей от ловли того немногого, что всё ещё остается после поколений оскудения».69 Поэтому в течение первых двенадцати лет своего существования комиссия тратила от 75 до 85 процентов своего ежегодного бюджета на искусственное разведение.70

При такой приверженности культивированию рыбы каждый, вовлеченный в него, стремился увидеть признаки успеха своей работы. Ливингстон Стоун отправлял большую часть икры, собранной в рыбоводном заводе Мак-Клауд на восточное побережье, но несколько тысяч мальков каждый год выпускал и в Мак-Клауд. В 1878 году, когда федеральные и государственные комиссии рыбы заметили на Сакраменто рост производства консервированной продукции из лосося, они приписали это действию завода Стоуна.71 На самом деле, рост был недолгим и наиболее вероятно, отражал взрыв рыбацких усилий после того, как с 1876 по 1881 годы открылись восемнадцать новых рыбоконсервных заводов. Рыбоводы, ищущие любой признак успеха, делали заключения, основанные больше на их желаниях, чем на какой-либо реальной оценке.

Заявление о том, что искусственное разведение привело к увеличению уловов лосося на Сакраменто, показывает тревожное несоответствие научных подходов Американской Комиссии Рыбы. В большинстве областей исследований ученые комиссии были скрупулезны. Например, их биологические обзоры Великих озер отвечали высоким профессиональным стандартам. Но, когда дело доходило до рыбоводства, скептицизм ученых и осторожная оценка фактов падали жертвой слепого оптимизма и политической целесообразности. Если слепой оптимизм приводил их к преждевременным и ложным заключениям об успехе рыбоводства, то политическая целесообразность - необходимость защитить 85 процентов бюджета комиссии - делала такие заключения совершенно необходимыми.

В конечном счете, объем продукции консервных заводов Сакраменто снизился после 1883 года, несмотря на крупномасштабное развитие программы рыбоводства.72 На самом деле она, особенно после 1895 года, кажется, ускоряет снижение уловов ( Рисунок 6.2).

Пополнить реки Америки миллионами мальков с заводов и создать изобилие рыбы, снять ограничения лова – это был заманчивый план. Однако эта цель культивирования рыбы с самого начала перемешалась с нереальными фантазиями и политикой. Для того, чтобы продолжить свою научную программу, сохранить и увеличить бюджет Американской Комиссии Рыбы Спенсер Бэйрд использовал так называемые «подарки», распределяя продукцию рыбоводных заводов по избирательным округам конгрессменов. Как Бэйрд объяснил: «Частично наше распределение рыбы делается не столько для воспроизводства и распространения [но] как... обязательство некоторым конгрессменам и отдельным людям. Пока мы занимаемся этим делом, это все, на чем мы настаиваем. Конечно, если бы рыбы было недостаточно, мы не могли бы позволить себе тратить впустую даже маленький процент, но... при её изобилии мы можем позволить себе отбрасывать немного по политическим или другим причинам».73

Как только программа рыбоводства стала политическим инструментом, она получила иммунитет, защищающий её от тщательного рассмотрения и научной оценки. Успех и оптимизм приходилось поддерживать, чтобы сохранить уверенность в ценности даров рыбоводных заводов и, в конце концов, увековечить полномочия программы рыбоводства. В конце концов, менеджеры обманули сами себя, и стада дикого лосося заплатили за это страшную цену.

В 1883 году, всего через одиннадцать лет после того, как первый тихоокеанский рыбоводный завод начал добывать икру дикого лосося в Сакраменто, Джордж Браун Гуд из Американской Комиссии Рыбы заявил о полной победе рыбоводства. (Как отмечено в начале этой главы, Гуд сделал это необоснованное заявление на Мировой Выставке Рыбопромышленности.) Когда другие ученые подвергли его слова сомнению, Гуд поддержал свое заявление любопытным логическим построением: «маловероятно, чтобы Американский Конгресс или правительство Канады десять или двенадцать лет продолжали ежегодно ассигновать культивирование рыбы, если бы не считали его успешным не только с научной, но и с коммерческой точки зрения».74

Программа, начавшаяся со слепого оптимизма и быстро ставшая политическим инструментом, теперь прошла полный круг. Сомнительные поставки рыбы с рыбоводных заводов использовались, чтобы получить политическую поддержку и финансирование программ. При этом политическая поддержка считалась даже среди ученых мерой успешности программы. Благодаря своим идеологическим корням и ранней политизации рыбоводство настолько закрепилось в качестве главного инструмента управления лососем, что потребовалось ещё пятьдесят лет, чтобы оно подверглось пусть даже очень ограниченной научной оценке.

Трещина в фундаменте

Уже через год после своего заявления об успехе Гуд был вынужден признать, что все попытки пополнить запасы тихоокеанского лосося на реках востока Соединенных Штатов потерпели неудачу.75 После десяти лет массового заселения тихоокеанский лосось не смог колонизировать восточные реки. Столкнувшись с этой очевидной неудачей, сторонники рыбоводства старались отыскать свидетельства своих успехов. Конечно, рыбоводный завод на Сакраменто явно повысил уловы лосося, сельдь и полосатый окунь, завезенные на Запад, успешно поддерживали промышленное рыболовство.76 Неудачи одного эксперимента - снабжения восточных рек лососем - было недостаточно, чтобы уменьшить безграничный энтузиазм массовых рыбоводческих программ.

Только в 1893 году преемник Бэйрда Машалл Мак-Дональд бросил первую тень сомнения на эффективность рыбоводства. Выступая на Мировом Конгрессе по Рыболовству Мак-Дональд сказал: «Я склонен думать, что мы зря положились исключительно на искусственное разведение, как на единственное и адекватное средство обеспечения работы нашей рыбопромышленности. Искусственное оплодотворение, выведение икры и выращивание мальков велись в громадном масштабе. Мы были настроены измерять результаты скорее количеством, чем качеством, оценивать наши триумфы скорее объемом, чем потенциальной возможностью. Мы уделили слишком мало внимания необходимым условиям, которые должны быть выполнены, чтобы максимально возвращать израсходованные деньги».77

Мак-Дональд разоблачал три основные ошибки мифа о рыбоводстве. Во-первых, рыбоводные заводы сами по себе не могли компенсировать недостатки в управлении ресурсом. Во-вторых, масштаб программы - например, количество выпущенных мальков, не был действительной мерой её успеха или неудачи. И, в-третьих, успех или неудача, в конечном счете, определялись состоянием реки, в которую выпускали рыбу. Не один Мак-Дональд относился скептически к возможности производить лосося без рек.

В том же году на собрании Американской Ассоциации Рыбопромышленников в Чикаго президент ассоциации Хершел Уайтейкер высказал похожие сомнения о практике культивирования рыбы. Хершел Уайтейкер велел рыбоводам сосредоточить больше усилий на пополнении рыбой её родных вод и поменьше переносить рыбу в неродные реки и озера. Он потребовал от них искать сотрудничества с учеными, и решать биологические проблемы путём осторожных экспериментов. Самое важное - он сказал им - недостаточно выводить большое число мальков. Он боролся за то, чтобы рыбоводы стали экологами; они должны были понять биологию рыбы, отношения между ней и её средой обитания. Двумя годами позже Уайтейкер пошел дальше, сказав рыбоводам, что они морально обязаны избегать пустой траты общественных денег, которую они себе позволяют, безо всякой надежды на успех выпуская малька в местах недостаточного регулирования лова.78

Мак-Дональд и Уайтейкер были пионерами рыбоводства и, конечно, не были готовы разочароваться в нём. Они стойко верили в его способность обеспечить реки, озера и заливы страны желаемой рыбой. Но и тот, и другой подняли важные вопросы об эффективности рыбоводных заводов и о роли научных исследований в совершенствовании искусства культивирования рыбы. Их замечания разожгли старые дебаты - но дебаты мало что изменили. Несмотря на некоторый прогресс, три указанных Мак-Дональдом недостатка программ рыбоводства всё ещё существуют.

Несмотря на то, что успехи культивирования подвергались серьёзным сомнениям в восточных штатах, на Западе оно продолжало пользоваться популярностью. Это происходило, когда дикий лосось ещё в изобилии водился в тех реках Северо-Запада, куда выпускалось большое количество искусственно разводимых мальков. Так как дикий взрослый лосось был неотличим от искусственно разведенного, обилие дикого лосося по существу маскировало неудачи рыбоводов. Сторонники искусственного разведения указывали на изобилие дикого лосося и требовали признать успехи рыбоводства.

В 1893 году сенатор Адлэй Е. Стивенсон предписал Американской Комиссии Рыбы разобраться, почему лосось, заходящий в Колумбию, не мог подняться до реки Кларк-Форк и озера Флэтхед штата Монтана. Он также просил, чтобы комиссия расследовала целесообразность существования федерального рыбоводного завода в штате Вашингтон. После этой критики культивирования специальный уполномоченный Мак-Дональд сообщил американскому сенату, что ни одна рекомендация строительства нового рыбоводного завода не может быть дана без оценки состояния всего водораздела. Он заявил, что бесполезно рассматривать строительство ещё одного завода в бассейне Колумбии до тех пор, пока штаты Орегон и Вашингтон не примут постановлений, ограничивающих лов рыбы настолько, чтобы достаточное её количество могло достигнуть нерестилищ.

Штаты, однако, всё ещё хранили веру в способность искусственного разведения преодолеть любую степень истощения численности лосося в условиях перелова. Генри Ван Дусен, главный мастер рыбы Орегона с 1901 по 1908, заметил в последний год своей работы, что поражен способностью чавычи Колумбии противостоять «атаке» промышленного лова. Он не мог объяснить её длительное выживание ничем, кроме как рыбоводством. Несмотря на предчувствия Мак-Дональда, в отсутствии сколько-нибудь достойного изучения эффективности культивирования, его выгоды были приняты на веру.79

Комиссии рыбы и дичи западных штатов видели в культивировании единственный способ отразить давление перелова и деградации среды. Рыбоводство предлагало готовую альтернативу строгим запретам и легкий способ избежать конфронтации с ирригаторами, лесопромышленниками и загрязнителями воды. По этой причине критика культивирования рыбы, которая происходила в значительной степени от биологов восточных штатов, оказывала слабое влияние на программы рыбоводства на западе США. К 1930 году семьдесят три завода работали на реках от Аляска до Калифорнии. В борьбе прежде всего за количество, эти предприятия в 1928 году выпустили в реки тихоокеанского побережья 13.3 миллиардов мальков и покатника.80

Пока сторонники рыбоводства на Западе лживо утверждали, что их программы успешны, такие методы, как отбор икры и перемещение её запасов подрывали способность дикого лосося к воспроизводству. Заводы, которым не только не удалось увеличить численность рыбы, фактически вредили ей, забирая миллиарды икринок у диких популяций. Первые рыбоводные заводы были предназначены для сбора икры и выведения максимального количества мальков. Во многих случаях это означало, что икра всего лососевого стада в притоке собиралась и переносилась в ёмкости завода. Стойка или плотина, помещённая поперек реки, блокировала ход лосося. Взрослая рыба, задерживаемая перед стойкой, легко вылавливалась и шла на искусственный нерест. Та же биологическая особенность, которая сделала лосося доступным для индейцев в Даллесе на Колумбии и в Милликене на Фрейзере 10 тысяч лет назад, доставляла его прямо в руки рыбоводов.

Губительный эффект использования стоек был огромен. Например, Комиссия Рыбы штата Орегон построила завод в низовьях реки Олси в 1915 году. Чтобы гарантировать необходимую поставку икры, штат поставил постоянную плотину и стойку, которые блокировали проход рыбы в верхнюю часть реки с 1916 по 1929 год. В конечном счете, жители верховьев, оскорбленные тем, что плотина отрезает от них дикую рыбу, сплавили вниз по реке груз динамита и взорвали стойку.81

Отчеты коммерческого лова кижуча в Олси Бей демонстрируют эффект рыбоводного завода и его стойки. До того, как была построена стойка, позволяющая рыбоводам собирать всю икру лосося в завод, средний ежегодный улов кижуча в Олси Бей составлял 391 тысяч фунтов. Пока стойка стояла, ловилось в среднем 158 тысяч фунтов. Наконец, после того, как местные жители разрушили плотину, уловы снова повысились в среднем до 340 тысяч фунтов.82 Рыбоводный завод даже не компенсировал эффект своей собственной стойки, не говоря уже об «увеличении» численности лосося на Олси.

И такой цикл повторялся по всему Северо-Западу. Заводы строились, потоки перегораживались стойками, и икра забиралась у диких популяций. Так происходило до тех пор, пока пришедшего на нерест лосося не становилось слишком мало, чтобы дальнейшие операции завода заслуживали внимания. Тогда участок бросали, или перевозили сюда икру из других рек, чтобы держать ёмкости полными рыбы.83 Стойки, уничтожавшие во многих реках естественное воспроизводство лосося, вкупе с массовыми перевозками лососёвой икры между реками уменьшали численность красной рыбы в больших областях. Ложные убеждения и недостаток критической оценки, в конечном счете, заставили рыбоводов вносить вклад в разрушение того, что они стремились улучшить.

Поиск усовершенствования

Несколько десятилетий после того, как Ливингстон Стоун прибыл в Калифорнию и построил первый завод, рыбоводы выпускали большую часть выведенного лосося в реку вскоре после его рождения. Родившийся молодой лосось получает питание из мешочка с желтком, который висит у него на брюшке. Рыбная молодь особенно уязвима для хищников из-за неуклюжего желточного мешочка, который она тащит с собой, поэтому в естественных условиях она продолжает скрываться в гравии, вблизи кладок, в которых родилась. Через несколько недель желток поглощен, и нижняя сторона мальков заживает. Молодые лососи должны оставить гравий, чтобы найти продовольствие в потоке или на его поверхности.

Первые рыбоводы полагали, что естественное размножение было неэффективным. Эта вера основывалась на трех предположениях. Во-первых, действительно, во время естественного нереста оплодотворялось мало икры. Во-вторых, большинство оплодотворенной икры съедалось хищниками. И, наконец, третье, они считали, что в основном эти два фактора ограничивали численность взрослого лосося. Эти предположения привели рыбоводов к логичному выводу, что они могли увеличить обилие лосося, оплодотворяя и затем выводя икру в защищенной окружающей среде рыбоводного завода. Но, как только из икры появлялся юный лосось, и его выпускали назад в реку, малёк с желточным мешочком, который обычно, скрываясь, остается в гравии, оказывался в воде, совершенно незащищенный от хищников. Методом проб и ошибок некоторые рыбоводы узнавали, что выпуск мальков с желточным мешочком непроизводителен, но их выводы не могли изменить стандартных методов работы, потому что рыбоводы вообще не спешили менять что-либо, реагируя на новую информацию.84 Вместо этого они несколько десятилетий обсуждали, как долго необходимо держать молодого лосося в заводе. Споры часто накалялись и выходили за пределы их узкого круга, захватывая рыбопромышленников, политических деятелей и прессу.

Владелец рыбоконсервного завода Р.Д. Хьюм был одним из первых, кто заключил, что большее количество лосося выживет, если его содержать и откармливать в течение нескольких месяцев в водоемах и выпускать, когда он достигнет больших размеров. Он неудачно попытался убедить Комиссию Рыбы штата Орегон принять его совет и внести в программу изменения.

Хьюм оставил братьев на Колумбии в 1876 году и переместил свой консервный завод на реку Рог на юге штата Орегон, где быстро захватил полный контроль над добычей лосося и стал сильным защитником рыбоводства. Владея монополией на лов рыбы на реке Рог, он один извлекал выгоду от инвестиций в искусственное разведение. В 1879 году Р.Д. Хьюм построил рыбоводный завод в низовьях реки с помощью Кирби Пратта, одного из помощников Ливингстона Стоуна, и осенью того же года выпустил в Рог первую произведенную заводом чавычу. И хотя инвестиции Р.Д. Хьюма не были бескорыстны, его мотивы не были столь просты. В отличие от большинства своих коллег промышленников, Р.Д. Хьюм был искренне заинтересован в сохранении лосося.

Хьюм был внимательным наблюдателем, он хорошо знал жизнь лосося в природе, хотя и не всегда интерпретировал свои наблюдения правильно. В 1904 году он успешно экспериментировал, выращивая молодого лосося в садках, пока тот не достигал пяти - шести дюймов в длину, в пику нормальной практике выпуска мальков немедленно после их рождения. Воодушевленный новшеством, Хьюм настойчиво продвигал жизнь свое открытие. Однако, Генри Ван Дусен, главный мастер рыбы Орегона с неодобрением относился к идеям Хьюма. Их разногласия по вопросу выращивания лосося вызвал активную борьбу двух сильных людей. Смакуя битву, в которой, он знал, можно победить, Хьюм использовал свои возможности давления на прессу, убедив Oregonian напечатать ряд статей, поддерживающих его позицию. Далее он убедил помощника Дусена, Х. T. Уэбстера публично не согласиться со своим боссом на страницах газеты. Череда лет плохих уловов на Колумбии была приписана неудачной работе рыбоводных заводов штата, и это усилило общественное давление на Ван Дусена.

Хьюм знал, что победит, но Ван Дусен сопротивлялся переменам вплоть до того дня весной 1908 года, когда он был уволен. Хьюм победно сообщил об этом событии в собственной местной газете под заголовком: «ГОЛОВА ДУСЕНА СЛЕТЕЛА. УНЫЛЫЙ ГЛУХОЙ СТУК».85 Но, несмотря на эти красочные дебаты и увольнение Дусена, рыбоводные заводы штата всё ещё отказывались подращивать своих мальков. Вскоре после этого умер Хьюм, окончательно расстроенный невосприимчивостью программ рыбоводства штата к изменениям.

По мере того, как уловы на Колумбии продолжали снижаться, несмотря на интенсивное искусственное разведение, общественное беспокойство росло и в конечном счете принудило рыбоводов штата к поискам способов улучшения своей программы.86 Обладая поддержкой и финансовой помощью нескольких владельцев рыбоконсервных заводов рыбоводы штата наконец стали подращивать мальков чавычи, выпуская их лишь, когда они достигали больших размеров. Первая такая партия рыбы была выпущена в 1912, и возвращение первых особей этого выпуска ожидалось в Колумбии через два года. Лов чавычи в 1914 году вырос и оставался высоким в течение нескольких лет.

Только после пяти лет роста объема продукции, выпускаемой рыбоконсервными заводами на Колумбии, Комиссия Рыбы и Дичи Орегона объявила об успехе этих экспериментов: «Этот новый метод прошел экспериментальную стадию, и... Колумбия «вернулась», в качестве производителя лосося. Если следовать существующей системе и расширять вместимость наших рыбоводных заводов, увеличивая, таким образом, выпуск молодой рыбы, нет сомнений, что ежегодное производство консервов сможет, со временем вырасти до объемов, превышающих известные когда-либо в истории промышленности».87

На другом берегу реки Комиссия Рыбы штата Вашингтон тоже требовала кредита на увеличение производства консервных заводов, однако приписывала увеличение чавычи своим собственным рыбоводным заводам.88

В действительности, однако, выпуск только 1.4 миллионов мальков не мог привести к большому увеличению выпуска продукции консервных заводов в 1914 году. Хотя рыбы действительно было больше, истинной причиной этого, наиболее вероятно, явились благоприятные климатические условия.89 На Уматилле, которая вовсе не имела рыбоводных заводов, тоже было зафиксировано заметное увеличение числа чавычи в 1914 году.90 Заслуги в увеличении улова чавычи приписывались рыбоводству. Это был всего лишь ещё один пример того, как желание рыбоводов заставляло их слепо верить в технологии и делать благоприятные для себя выводы из неадекватных данных. Пока сохранялось относительное изобилие лосося, а заявления об эффективности не были основаны на осторожной оценке, рыбоводные заводы могли продолжать свои действия, лишая дикую рыбу миллионов икринок.

Продолжающиеся неудачи рыбоводства в пополнении рек рыбой или предупреждении истощения рыбных стад побудили многих биологов призвать к критической оценке его программ, и к 1930-ым годам стало ясно, что для управления рыбой необходима научная база.91 Например, эксперт рыболовства Пауль Нидхэм говорил управляющим, что они должны тщательно оценить результаты работы рыбоводных заводов. Он использовал сравнение с банковским делом, спрашивая: «как долго просуществует банк, который вложил $500 тысяч, не имея ни малейшего представления о том, какие поступления он может ежегодно ожидать от инвестиций? Но вещи подобного рода продолжались годами в рыбоводстве».92 Нидхэм считал, что некритичная оценка была честной ошибкой. Но если так и оно было, ошибка была неизбежна, ведь она имела глубокие корни в идеологии и политических маневрах, лежавших у истоков культивирования рыбы в США. Эту ошибку на рыбоводных заводах тихоокеанского лосося не исправляли несколько десятилетий.

В других регионах научная оценка программ рыбоводства была выполнена, и её результаты заставили некоторых биологов потерять доверие к искусственному разведению. Ральф Хайл подробно изучил разведение желтоперого окуня в Великих озерах и заключил, что увеличения численности рыбы происходили не благодаря работе рыбоводов, но вследствие естественных климатических колебаний. Он не нашел абсолютно никакой зависимости между количеством выведенного малька и общим выловом взрослых особей в последующие годы. Хайл заключил, что на Великих озерах рыбоводы недооценили возможности естественного воспроизводства и слишком высокое значение придали искусственному.93

Научный скептицизм в отношении рыбоводства рос и в Канаде. Чтобы оценить его пользу, в 1922 году Комиссия Рыболовства Британской Колумбии, рекомендовала в течение нескольких лет проводить научные исследования. После тщательного планирования биолог Рассел Фоерстер начал эксперимент на рыбоводном заводе на озере Культус в бассейне Фрейзера в 1925 году. Исследование Фоерстера серьезно отличалось от всех существовавших ранее оценок, которые стремились оценить искусственное разведение не по количеству выжившей рыбы, а сравнивая эффективность искусственного разведения и нереста в природе. Более чем через пятьдесят лет работы рыбоводных заводов Фоерстер наконец проверил основную предпосылку, лежащую в основе их использования - разведение эффективнее обычного нереста.

Изучение продолжалось десять лет, и в 1936 году Фоерстер доложил о его результатах: эффективность искусственного разведения не отличалась заметно от естественного. В реках, в которых естественная популяция имела разумный шанс на успешный нерест, канадское правительство не могло оправдать свои расходы на рыбоводство теми незначительными выгодами, которые оно давало. Сделав выводы из исследований Фоерстера, Департамент Рыболовства Канады немедленно объявил о закрытии всех своих лососёвых рыбоводных заводов.94 Впервые важное решение было основано на хорошо продуманном научном эксперименте. Оно должно было продемонстрировать высшим чиновникам, что наука может быть полезна в разработке политики рыбоводства. Оно должно было указать правительствам соседних штатов Вашингтон и Орегон на неверные предпосылки их политики в отношении лосося. Но не произошло ни того, ни другого.

Идеологические и политические подпорки американской программы предохранили её от последствия канадских исследований. Сначала результаты исследование Фоерстера по соглашению предполагалось применить по обе стороны границы. США соглашались с тем, что изучение на озере Культус будет считаться испытанием искусственного разведения, и американцы не будут дублировать исследование. Но когда результаты бросили тень сомнений на рыбоводство, их просто проигнорировали.95

Возможно у Генри O'Mолли, американского особого уполномоченного по рыбе, было разумное научное основание, чтобы проигнорировать исследования Фоерстера. Канадцы изучали рыбоводный завод нерки, в то время как главной разновидностью лосося на Колумбии была чавыча. Нерка и чавыча имеют очень разные жизненные стратегии, так что их сравнение в заводах, возможно, было несопоставимо. Но это не объясняет того, почему O'Mолли игнорировал оценку разведения чавычи на Колумбии, которая была сделана одним из сотрудников его агентства, Уиллисом Ричем.

В тот год, когда Фоерстер начал свои полевые исследования, Рич закончил статистическую оценку рыбоводных заводов на Колумбии. Он открывал свое сообщение напоминанием читателю, что Колумбия, как считалось «наиболее заметно демонстрирует выгоды искусственного разведения». Далее он объяснял, что, как показал его анализ, «доступная статистика не гарантирует заключения, что производство лосося обеспечивается искусственным разведением». Рич признавал, что рыбоводные заводы что-то производили, но его исследования показывали, что их вклад в численность рыбы был крохотным по сравнению с результатами естественного производства. Он был осторожным ученым, поэтому подчеркнул неуверенность, свойственную его работе. «Таким образом, можно заключить, что нет никаких свидетельств, доступных из изучения статистики производства продукции рыбоводных заводов, которые бы подтверждали, что искусственное распространение было эффективным агентом в сохранении поставок лосося. Автор желает снова подчеркнуть факт, что данные, представленные здесь, не доказывают, что искусственное разведение не может быть эффективной мерой в сохранении лосося. Эти данные только доказывают, что популярная концепция об обеспечении рыбной промышленности на Колумбии работой рыбоводов не подтверждается доступными свидетельствами». 96

В сообщении, выпущенном в 1930 году, Джон Кобб, декан факультета рыболовства Университета штата Вашингтон, фактически назвал рыбоводные заводы главной угрозой промышленности. Кобба беспокоила «почти идолопоклонническая вера» региона в искусственное разведение, и он расценивал недостаток критической оценки, как серьезную угрозу Северо-Западной лососевой промышленности.97

Несмотря на то, сама имела корни в культивировании рыбы, Американская Ассоциация Рыбопромышленников на своем семьдесят первом ежегодном собрании в 1941 году жестко критиковала рыбоводство. Во время рабочей сессии, когда Джон Готтчок представил сообщение для отдела рыбоводства ассоциации, он заключил, что «наиболее существенная тенденция в культивировании рыбы - растущие сомнения в способности рыбоводных заводов исполнить задачу, им предназначенную». Согласно Готтчоку: «Если бы посторонний человек решил исследовать литературу по культивированию рыбы, он задался бы вопросом, что означает слово «прогресс», если он может найти заявления 30-тилетней давности, которые почти слово в слово совпадают с заявлениями, сделанными в течение последних пяти лет».98

Готтчок сказал своим коллегам, что, несмотря на чрезмерно оптимистичные обещания, данные рыбоводами в 1941 году, и не отличавшиеся от тех, что давались за 30 лет до этого, ассоциация признала неудачу рыбоводных заводов. Настала пора, сказал он, профессионалам исправить ситуацию, пока это не пришлось делать ассоциации. Он предупредил, что если рыбоводы не признают свои прошлые ошибки и не оценят честно результаты, которых они могут достигнуть, используя свои заводы, они будут уволены.

Растущая научная критика стояла на пороге свершения перемен, но в то время биологи, менеджеры и рыбоводы оказались перед лицом новой угрозы тихоокеанскому лососю. Регион находился на пике быстрого развития ресурсов гидроэнергетики. Их развитие впоследствии вызовет демографический взрыв, усилит добычу леса, увеличит изъятие воды из рек, и повысит давление со стороны развивающегося рыболовного спорта. Менеджеры лосося на Северо-Западе столкнулись с этими переменами, имея комплект инструментов, содержащий по существу только один молоток - рыбоводные заводы. Заводы, реальная производительность которых в течение семидесяти лет скрывалась за щитом идеологии, слепого оптимизма, политического маневрирования, и, за немногими исключениями, корыстной науки.























Глава 7

Ветры перемен

В то утро, когда я начал работу над этой главой, я находился в номере отеля в Портленде и пытался поработать пару часов перед началом совещания по тихоокеанскому лососю. «Oregonian» лежал на полу рядом со столом. Его заголовок, набранный крупным шрифтом, смотрел на меня, отвлекая моё внимание от кипы заметок и чистого листа бумаги. Он гласил: «[Губернатор] Китцхабер (Kitzhaber) Созывает Саммит по Лососю. Четыре губернатора Северо-Запада и вожди девяти индейских племен собираются, чтобы изучить проблему».1 Пока я читал статью, я не мог не вспомнить о предупреждении Сантайаны*, написавшем, что «те, кто не помнит прошлое - обречены повторить его».

Несколько дней после того, как заголовок привлек мое внимание, разные ученые мужи называли эту встречу «беспрецедентной и исторической». Они, по-видимому, немногое знали об истории восстановления лосося. Встреча, возможно, была исторической и важной, но конечно не была беспрецедентной. Когда участники саммита заявили, что текущие усилия по восстановлению лосося в бассейне Колумбии не дают результата, «Oregonian» сообщил об этом заключении, как о какой-то новости. Но обеспокоенность неудачами в восстановлении лосося было новостью ещё семьдесят два года назад, а сегодня такое сообщение просто подтверждает высказывание Сантайаны*. В наше время каждую неделю созываются сотни встреч, на которых обсуждается состояние лососёвых, управление ими, их статус и значение для культуры, нормы вылова. Определяются находящиеся под угрозой исчезновения виды, бюджеты агентств, политика и так далее. Проведение региональных и международных встреч стало настолько обычным делом, что менеджеры лосося считают их частью своей основной работы. Немногие из этого моря встреч можно, если вообще возможно назвать действительно историческими или беспрецедентными. В 1925 году, однако, ситуация была иной: историческое, заслуживающее освещения в печати и истинно беспрецедентное совещание по проблеме лосося имело место.


Поиски в темноте

К середине 1920-ых даже самые несгибаемые оптимисты признали, что лососёвая промышленность нуждается в помощи. Уловы лосося явно снижались по всему тихоокеанскому Северо-Западу. Впервые менеджеры лосося начали подвергать сомнению эффективность рыбоводных заводов. После оценки ситуации Эдд Блейк из Совета Рыболовства штата Вашингтон заявил, что к 1925 году «уменьшение подходов рыбы было постоянным и приблизилось к опасной точке». Блейк заключил, что «или искусственное разведение было неэффективно в том виде, в котором оно проводилось в штате, или что масштаб действий был недостаточен для восполнения уменьшения ежегодных подходов».2

На фоне снижения численности лосося и деструктивной закрытости современных методов управления Миллер Фриман, издатель «Тихоокеанского рыбака»(Pacific Fisherman), организовал встречу представителей исполнительной власти и ученых из всех штатов США, в которых добывался лосось (кроме Айдахо) и из Британской Колумбии. Двадцать шесть человек из штатов Аляска, Британская Колумбия, Вашингтон, Орегон, Калифорния и Вашингтон, округ Колумбия, на два дня собрались в отеле “Олимпик” в Сиэтле, чтобы обсудить совместное управление лососем и проблемы его сохранения. Когда Фриман открыл первую сессию, он назвал встречу беспрецедентной и исторической. Это был первый случай, когда представители всех учреждений, заинтересованных в лососе, собрались вместе.

--------------

* Джордж Сантайана (George Santayana), это знаменитый американский философ, родился в Испании в 1863 году и умер в Европе в 1952. Прожил 40 лет в Штатах. Известен и как писатель романов, которые писал на английском языке. Цитата, упомянутая Лихатовичем:

«Those who cannot remember the past are condemned to repeat it».

George Santayana, ,Scribner's, 1905, page 284


Биологи и чиновники охотно прибыли в Сиэтл, потому что, подобно людям, собравшимся на встречу, с упоминания о которой я начал эту главу, они признавали, что их попытки сохранить обилие лосося терпят неудачу. Уловы лосося в наиболее важных областях тихоокеанского Северо-Запада уже прошли свой максимум (Таблица 5.2, Глава 5). Фактически, лосось начинал свой столетний путь к истощению, региональному кризису и исчезновению, хотя всё это было в будущем; в 1925 году участники встречи ещё не предвидели общий крах лососевой промышленности. Исполнители и биологи понимали, что у них есть проблема, но стенограммы дискуссий не отражают того чувства неотложности, которую бы овладело бы ими, узнай они реальные масштабы кризиса, с которым столкнулись.

Путем в основном свободного обсуждения участники встречи выделили четыре основные проблемы, которые необходимо было решить, чтобы остановить уменьшение лосося: облегчение перемещения икры лосося из одной области в другую, устранение врагов лосося (хищников), контроль над океанским рыболовством и обеспечение прохода лосося через высокие плотины.

Когда участники обсуждали способы улучшить перемещение икры лосося из областей её изобилия в те области, где её не хватает, фундаментальный раскол в понимании использования искусственного разведения стал очевиден. Дж. Р. Хекман из Территориальной Комиссии Рыбы штата Аляска проявлял особенную щедрость, предлагая икру лосося своего штата, объясняя, что он «всегда чувствует, что оказывает помощь штату Орегон или Вашингтон, позволяя им иметь икру».3 Но диалог между Е. А. Симсом из Совета Рыболовства штата Вашингтон и Норманом Скофилдом, биологом, отвечающим за промышленное рыболовство в Калифорнии, показал, что уже тогда проявилось разное отношение к искусственному разведению. Вот главная часть их диалога из стенограммы:

Симс: Г. Скофильд, что Вы думаете об обмене икрой?

Скофилд: Я не думаю, что мы у себя, в Калифорнии, особенно заинтересованы в этом.

Симс: Хорошо, возможно я не правильно выразился, возможно, это будет не обмен. Например, из заявления, сделанного г. O`Mолли этим утром, я понял, что Сакраменто сейчас нуждается в отборе, и если Вы не имеете достаточной поставки из других источников, Вы собираетесь запросить отбор из какого-то источника для этой реки, не так ли?

Скофилд: Не знаю. Я смотрю на это иначе. Моя идея в том, что, остановив тролловый лов, мы получим достаточно лосося в реке, чтобы самим позаботиться об этом.4

Хекман и Симс были сторонниками долго державшегося мнения, что искусственное разведение могло преодолеть все проблемы. Для них лосось был лососем. Лосось Аляски не отличался от калифорнийского, и сохранение его изобилия представлялось простой арифметической задачей о передаче икры из областей изобилия в области её недостатка.

Скофилд, биолог, учившийся у пионера - исследователя Чарльза Гилберта, выражал другие взгляды. С его точки зрения гарантия достаточных поставок лосося была не просто вопросом материально-технического обеспечения, но предприятием, которое требовало управления и эффективного регулирования таких действий человека, как рыболовство. Позиция Скофилда отражала скептицизм в отношении рыбоводства, возникший у небольшой группы опытных биологов рыболовной промышленности, работавших в регионе.

В 1925 году реки для менеджеров не были экосистемами, в которых хищники и добыча взаимодействуют естественным, здоровым образом. Для них лососёвые реки содержали друзей и врагов. Друзей нужно вырастить и защитить, развивали они свою мысль, а врагов должно уничтожать. Лосось был другом, а вот многие виды животных, живущих в регионе, попали в список врагов. Ими были: морские львы, тюлени, касатки, орлы, крачки, чайки, форель Долли Варден, белуги, бобры, зимородки и даже оляпки. Когда участники конференции говорили о хищниках - врагах лосося - их обсуждение отражало в целом характер природопользования того времени. Он лучше всего проиллюстрирован изданной в 1935 году книгой Уильяма Хорнадея «Hornadays American Natural History», которая относит большинство хищных птиц в список врагов. В отношении обыкновенного сокола Хорнадей давал рекомендацию: «Сначала застрелите и самца и самку, а затем очистите гнездо». О полосатом ястребе он писал: «Несомненно, эту птицу необходимо уничтожать везде, где она будет обнаружена». Ястреба Купера Хорнадей назвал: «Компаньон в преступлениях с близким ему видом [полосатым ястребом], наравне с ним заслуживающий быстрой смерти».5

При таком понимании живой природы уничтожение хищников стало обязательной частью управления природными ресурсами. Количество «врагов», убитых во имя сохранения лосося, колебалось от года к году. В 1923 году статистика была следующая: в Орегоне уничтожено около 7 тысяч тюленей и морских львов; на Аляске мощными винтовками и динамитом убито 3.100 тюленей в дельте Коппера, застрелено 20 тысяч орлов; в Британской Колумбии застрелено 2.700 волосатых тюленей и морских львов.6

И по проблеме хищников позиция Нормана Скофилда отличалась от позиции большинства присутствующих на встрече. Скофилда интересовали факты, а не мифы и спекуляции, он не был убежден, что существовали веские доказательства вины морских млекопитающих в сокращении численности лосося: «Эта тема в целом, как мне это представляется, является хорошим предметом для исследования и получения конкретных доказательств». А когда его спросили о хищничестве птиц, Скофилд отвечал: «О, не думаю, что мы имеем какие-либо надежные факты, свидетельствующие против птиц».7

Большинство участников встречи, однако, нашло точку соприкосновения в вопросе об океанском тролловом рыболовстве. Эдд Блейк из Совета Рыболовства штата Вашингтон считал оффшорных троллеров, вылавливающих незрелого лосося, ещё одними его врагами. Эдд Блейк не предлагал обращаться с троллерами так же, как с орлами или тюленями, но требовал устранить их путем регулирования оффшорного лова рыбы. Участники признали океанское рыболовство растущей проблемой, но в то же время понимали, что их руки связаны. Поскольку троллеры ловили рыбу вне трехмильной зоны, отдельные штаты мало, что могли сделать сами, без заключения международных соглашений.

Наконец, по четвертой проблеме Джон Кобб, декан Колледжа Рыболовства при Университете штата Вашингтон представил на обсуждение свои исследования прохода лосося через плотины - проблемы крайне важной. Тогда он дал своё пессимистическое заключение. «Есть только один надежный способ рыбе подняться [в реки] - нужно иметь открытую реку, - сказал он участникам встречи, - но, поскольку мы, очевидно, не можем уходить от развития ирригации и энергетики..., думаю, мы должны идти насколько это возможно дальше в этих исследованиях».8

Дискуссия о плотинах и лестницах рыбы породила замечательный диалог между Джоном Бабкоком из Британской Колумбии и капитаном Гарри Рамвеллом из Совета Рыболовства штата Вашингтон. Их слова точно предсказали будущее двух великих лососевых рек Северо-Запада, Фрейзера и Колумбии. Кроме того, они продемонстрировали различные взгляды на развитие, поддерживаемые канадскими и американскими участниками встречи. Когда Бабкок утверждал, что строительство плотин для производства электроэнергии на Фрейзере будет ограничено участками в истоках вне областей распространения лосося, Рамвелл выразил недоверие. Отражая американскую позицию неизбежности прогресса, Рамвелл полагал, что каждый участок для возможного производства электроэнергии на Фрейзере будет для этого использован. Он давил на Бабкока «А что с Хеллс Гейт? Предположим, они перегородят Хеллс Гейт?» Бабкок ответил: «Если плотина будет помещена в Хеллс Гейт, мы уберем её так быстро, как только сможем». Не удовлетворившись ответом, Рамвелл напирал на Бабкока сильнее: «Но предположите, что кто-то пришел и сказал, что он хочет поставить плотину на Хеллс Гейт точно так же как, они сделали с Приест Рапидс?» Бабкок отрезал: «Они никогда этого не получат».9

Тогда Джон Кобб повернул беседу в другом направлении, поинтересовавшись, что будут означать для лосося плотины вроде той, что запланирована к строительству у Приест Рапидс. Карл Шумейкер из Комиссии по Рыбе штата Орегон дал ему ответ: «Они просто означают, что вы попрощаетесь с вашим лососем».10

После обсуждения проблем передачи икры, хищников, океанского лова и прохода рыбы, Джон Бабкок и Чальз Гилберт из Стэнфордского Университета подняли наиболее важный вопрос, который был обсужден на встрече 1925 года. Вопрос, который лежал в основе всех других. Существовала фундаментальная потребность больших знаний о лососе. Бабкок подчеркнул: «Мы должны иметь факты... научно установленные». Гилберт поддержал волнения Бабкока, заявив собранию, что, несмотря на некоторые улучшения: «Ни один из нас не может с гордостью указать на достижение прогресса».11 Он отметил, что усилия по разработке кажущихся неограниченными национальных богатств не учли возможность исчезновения рыбы. Вслед за этим Хиггинс подошел прямо к сути проблемы, объяснив, что «большие обещания и популярность рыбоводства вызвали полное доверие к нему, ведь все верили, что количество рыбы можно легко контролировать».13 Хиггинс напомнил ученым абсурдное заявление об успехе, сделанное Джорджем Брауном Гудом пятьюдесятью годами ранее:

«И вот появились рыбоводы с проектом, утверждая, что дешевле создать изобилие рыбы искусственными средствами, чтобы каждый рыбак ловил сколько хочет, чем следить за исполнением защитных законов. Лососёвые реки тихоокеанского побережья... и сельдевые реки Востока, и лов сига в озерах - теперь полностью под контролем рыбоводов, и сомневаюсь, что кто-либо рискнет противоречить этому утверждению».14

Хиггинс продолжал объяснять, что случилось на самом деле:

«Насколько хорошо была обоснована эта вера во всесилие культивирования рыбы, можно увидеть на примере судьбы тех трех мест, которые он [Гуд] выбрал в качестве иллюстраций. Несмотря на пятьдесят пять лет искусственного разведения уловы лосося на тихоокеанском побережье уменьшились до опасного уровня. Валовый продукт на Пьюджет-Саунд в 1924 году составил 12 % от пиковых показателей 1913 года. Уловы сельди на восточном побережье снизились в целом на 74 % по сравнению с 1896 годом и полностью прекратились во многих реках. Уловы сига в озерах, несмотря на ежегодный выпуск 409 миллионов икринок и мальков в год, опустились с первого места в 1880 году на четвертое в 1922. Сегодня улов сига чуть превышает улов чукучановых».15

Несмотря на неудачи культивирования, оно слишком сильно пустило корни в программах федеральных и программах штатов, чтобы Хиггинс мог критически отнестись к нему. Он возложил часть вины за истощение рыбных запасов на биологов, пренебрегающих в своих исследованиях вопросами рыбоводства и на управленцев за некритичное восприятие обещаний рыбоводов.

Во время встречи недостаток научных знаний, необходимых для мудрого управления рыболовством проявился, как явно болезненная проблема. Понимание этого росло во всем регионе, поскольку все институты управления, академии и научные организации сталкивались с неуклонным истощением стад лосося.

Хиггинс и O'Mолли были вероятно искренни, призывая к исследованиям. Выбор у них был небольшой: столкнувшись с наметившейся проблемой, они просто не могли предложить статус-кво как её решение. Они нуждались в новых идеях, а чтобы их генерировать, необходимы были знания, в большем количестве и лучшего качества. Однако информация, которую они получали, использовалась выборочно. Если она не поддерживала использование культивирования рыбы, её игнорировали. Например, O'Mолли не предпринимал никаких действий по результатам двух исследований, подвергших сомнению эффективность рыбоводства.

Ветры перемен были недостаточно сильны, чтобы поколебать идеологические основы культивирования рыбы, но изменения, происходившие в федеральном агентстве по рыболовству, все же постепенно распространились по всему Северо-Западу, включая Канаду. Биолог Уильям Риккер, который собирал отчеты Совета Научных Исследований Рыболовства Канады за первые семьдесят пять лет работы, считал 1925 год переломным для Совета. К этому времени его функции изменились. Временно нанятых академиков, исследующих водную биоту, сменил постоянный научный штат, проводящий исследования, нацеленные на решение проблем управления рыболовством.16

Перемены пришли и в Университет Вашингтона, одну из первых школ на Северо-Западе, в которых обучали рыболовецким профессиям. После смерти Джона Кобба в 1929 году новый декан Школы Рыболовства В.Ф.Томпсон усилил теоретическую подготовку студентов. Он отменил занятия по методам рыболовства и технологии консервирования, и принял учебный план, делающий акцент на биологии и рациональном использовании в рыбном промысле. Изучение основывалось на методах математики и химии.17

В это время комиссии штатов по рыболовству также начали сталкиваться с провалами своих программ. Но конкуренция между различными точками зрения в этих агентствах приводила к тому, что любые изменения были непостоянны. Некоторые государственные управляющие стояли за естественное воспроизводство лосося и призывали прекратить рыбоводческую деятельность; они предлагали тратить деньги на восстановление озер и рек. Сторонники искусственного разведения, такие как O'Mолли, стремились расширить исследования действия и увеличить вместимость рыбоводных заводов.18 Третьи призывали использовать подход, который базировался на деловых принципах и сводил управление лососем к проблемам спроса и предложения.

Первые попытки привить экологическое мышление институтам управления, в которых преобладали рыбоводы, столкнулись с жестким сопротивлением. Иногда конфликт между сельскохозяйственным подходом рыбоводов и экологическим подходом биологов перерастал в публичные споры. В 1917 году Комиссия Дичи штата Орегон создала первую постоянную должность биолога и приняла на работу Уильяма Финли, известного в стране натуралиста и фотографа живой природы. Однако, Финли не пребывал в согласии с Комиссией. Он не принимал на веру заявления об эффективности работы рыбоводных заводов.19 Его взгляд на управление живой природой охватывал экосистемы в целом. Взгляд, которой был слишком широк для членов Комиссии Дичи. В соответствии со своими убеждениями Финли считал достойными изучения не относящиеся к дичи такие виды птиц, как орлы, ястребы и синицы. Кроме того, он полагал, что их защита была частью работы комиссии. Но члены комиссии думали, что усилия управления должны сосредоточиться исключительно на обеспечении добычи для рыбаков и охотников.20 Трения между Финли и комиссией росли, и 11 декабря 1919 года он был уволен.

Его увольнение вызвало сильный общественный резонанс. Учащиеся начальной школы Орегона подписали ходатайство о восстановлении уволенного биолога, и губернатор потребовал расследования.21 Увольнение было оправдано, но статья в «Oregon Journal» Портленда показала, что идеи Финли разделяли многие жители штата:

«Члены Комиссии Рыбы и Дичи, кажется, упускают один момент в общем требовании восстановить г. Финли.

Протест - не только от спортсменов. Это - не просто вопрос о защите дичи.

Это - намного более высокая и важная идея о том, чтобы дать всем людям возможность соприкоснуться с великой природой и истинной жизнью....

Когда Вы смотрите на природу, как открыл особый гений Финли... когда Вы соприкасаетесь с холмами, долинами и вечными ценностями дикой природы, новый мир открывается с новым обаянием, новыми перспективами и новыми надеждами, которых Вы никогда не видели и не представляли себе.


Эта жизнь делается прекраснее и мир окрашивается в яркие цвета. Это пробуждает новую гордость за страну, новое понимание обычных вещей радует и восхищает нас там, на природе Орегона....


Всё в дикой природе и горах было создано, как часть грандиозного проекта мира для счастья и блага человека....


Они так же важны, как лосось и рыбопромышленность. Они - важнее, так потому что они могут улучшить жизнь всех людей, а не только нескольких».22


Подход Финли к управлению дикой природой, возможно, опередил свое время, но идеи, выраженные в «Oregon Journal», позволяют предположить, что его ценности разделяли многие жители штата. По крайней мере, некоторые начинали понимать, что природа стоит больше, чем сумма предметов потребления. Но Комиссия Дичи штата Орегон не сумела принять новые ценности и сохраняла твердое статус-кво.

Прошло восемьдесят лет, ветры перемен всё ещё не поколебали устоев. В штате Орегон, в реках побережья которого кижуч находится на грани исчезновения, подавляющее большинство жителей поддерживает восстановление лосося, основанное на экологических ценностях. Но Комиссия Рыбы и Дикой Природы штата снова идет не в ногу с обществом. Она регулярно изобретает оправдания, чтобы разрешить промышленный и спортивный лов немногой ещё сохранившейся и находящейся на грани исчезновения рыбы.23

В июне 1998 года Вашингтонская Комиссия Рыбы и Дикой Природы уволила Берна Шэнкса, директора агентства. Причиной увольнения были названы проблемы с бюджетом. Многие подозревали, что Шенкс уволен по той причине, что он стал «первым директором за двадцать лет, который видел рыбу в природе. Дефицит бюджета - для отвода глаз».24 Шенкс был защитником дикого лосося. Он предложил урезать промышленный лов рыбы, усилить защиту рек и произвести изменения на рыбоводных заводах. Эти предложения меняли статус-кво, созданное слишком многими противниками. Идеи Шенкса, подобно идеям Финли, опередили своё время.

В 1931 году Орегон запустил честолюбивую десятилетнюю программу, по-деловому подойдя к управлению. Цель работы состояла в том, чтобы насытить среду обитания штата искусственно разведенной рыбой и дичью. Изобилие привлекло бы туристов, которые в свою очередь обеспечили бы экономическую выгоду, превышающую вложения в программу. Несмотря на то, что Комиссия Рыбы и Дичи якобы признала необходимость исследований, в своих действиях она руководствовалась в первую очередь деловыми принципами. В реальных условиях наука получила низкий приоритет. Сумма денег, направленных на научные исследования (2 процента от бюджета), была меньше направленной на цели бухгалтерского учета. При этом искусственное разведение рыбы и дичи получило 84 процента от бюджета программы.25 Несмотря на то, деловой подход выглядел новым шагом в развитии, фундаментальные методы управления остались теми же. Поддержание поставок объекта добычи имело высочайший приоритет, и искусственное разведение оставалось путем достижения этой цели.

Одним из главных препятствий выработке научно обоснованного подхода к управлению лососем было отсутствие опытных биологов в штате агентств управления. Университеты только начинали выпускать квалифицированных биологов рыбной промышленности, но агентства управления, в составе которых преобладали сторонники культивирования рыбы, избегали принимать их на работу. Сторонники рыбоводства держались на недоказанных заявлениях о своих успехах и с тревогой смотрели на скептицизм биологов.26

В 1930-ые годы управление рыбой и дикой природой в Орегоне представляло собою политическое действо. Это подтвердили две программы: обеспечения правопорядка и искусственного разведения. Не было проведено никаких подсчетов численности рыбы и животных, а научных исследований – крайне мало.27 Уже в 1936 году из 271-го места в Комиссии по Рыбе штата Орегон лишь одно было предназначено для биолога рыболовства.28

«Управление» экосистемами в пользу только одного отдельного вида, которое вело к уничтожению хищников и сохранению рыбоводства укоренилось настолько глубоко и повсеместно, что ересью было даже усомниться в нем. Старая вера, особенно в искусственное разведение, держалась настолько крепко, что успешно мешала большинству попыток разработать научное обоснование управления лососем в 1920-ые и 1930-ые годы. Биолог дикой природы Дорвард Эйльен описывал ситуацию в департаменте рыбы и дичи следующим образом:

«Старые хранители дичи и рыбоводы были квалифицированными ремесленниками, прошедшими путь долгого ученичества ремеслу выращивания. В публичных выступлениях они не смущались интерпретировать свой опыт (часто превосходный) в таких терминах управления домашним хозяйством, как «дичь в мешке», «рыба в корзине». Они избежали неприятностей только потому, что мы, спортсмены, не знали, где заканчиваются их знания в выращивании домашнего скота и начинается экологическое невежество. Они этого тоже не знали; и они инстинктивно реагировали против всего, что, казалось, подвергало их искусство сомнению... Все это ставило биологов в трудное положение, когда они появлялись на сцене и обнаруживали, что многое нужно менять».29

К несчастью, тихоокеанский Северо-Запад стоял на пороге массового развития гидроэнергетики и широкой экспансии орошаемого сельского хозяйства. Эти перемены радикально изменили среду обитания лосося в Колумбии и других главных лососевых реках. В то время, когда научная экспертиза была необходима больше всего, агентства управления только начинали, причем неохотно, нанимать соответствующим образом обученный персонал.


Старые мифы развенчаны

Когда Гилберт начинал свои исследования, знание биологии тихоокеанского лосося находилось в зачаточном состоянии. Сама природа жизненного цикла лосося способствовала скудости информации о нем. Лосося легко было наблюдать лишь в нескольких местах его жизненного пути - когда он входил в реки и заполнял ожидающие его сети и ловушки, и когда большая рыба нерестилась в малых притоках. В результате этого центральными пунктами знаний о рыбе стали миграция вверх по реке и нерест. Остальная часть жизненного цикла лосося, между нерестом и миграцией оставалась таинственной и скрытой от взгляда. И если учесть, насколько экономически важна была для региона рыбопромышленность, не удивительно, что люди использовали корыстные теории и неподтвержденные факты для заполнения пробелов в доступной информации. Теоретизирования владельцев консервных заводов, например, зачастую были направлены на то, чтобы рационализировать интенсивное рыболовство и поддержать рыбоводство, как альтернативу ограничениям лова. В некоторых случаях старые мифы продолжали влиять на управление лососем ещё долго и после того, как наука доказала, что они были ложными.

Одним из ключевых вопросов, горячо обсуждавшихся уже 1930-ые годы, была способность тихоокеанского лосося возвращаться в места рождения. Даже такой уважаемый ученый, как Дэвид Старр Джордан не верил, что лосось имеет какие-то особые способности для нахождения своего родного потока. Он считал, что, лосось, выходя в океан, мигрирует на двадцать - сорок миль от реки, которую он оставил подростком. Когда же он созревает и идет на нерест, то просто плывет в первую ближайшую реку, которой обычно и оказывается его родной поток.31 Если лосось беспорядочно выбирал реку для нереста, как верил Джордан, это означало, что все виды лосося были генетически однородны в больших областях диапазона его распространения.32

Убежденность в том, что лосось не может вернуться в реку своего рождения и вера в то, что каждый вид генетически однороден, шли рука об руку. Принимая эти предположения без каких-либо доказательств, менеджеры лосося уверенно использовали вредную практику рыбоводства - передачу икры между рыбоводными заводами и реками. Рыбоводы стремились держать водоемы заводов полными, ведь заполнение и число выпущенной молоди, а не возвратившейся рыбы, были обычной мерой успеха. Поэтому они передавали икру и мальков из рыбоводных заводов с их излишками на недозагруженные производства. Вера в генетическую однородность устранила биологические аргументы, которые могли бы подвергнуть сомнению эту широко распространенную практику.

Структура популяций лосося в пределах вида была также предметом дебатов в 1920-ые годы. Например, некоторые биологи, включая Хью Смита из Американского Совета Рыбной Промышленности, доказывали, что не существовало генетических различий между расами чавычи. Она делилась на четыре расы в зависимости от времени их нереста: весна, лето, осень и зима. Весенняя и осенняя расы были наиболее распространены, хотя во многих реках нерестилась и летняя чавыча. Зимняя раса была ограничена рекой Сакраменто. Согласно Смиту, возвращение чавычи весной или осенью было случайным событием; раса лосося не была унаследованной чертой.33

Эта теория имела огромное значение для промышленного рыболовства. Рыбаки нацеливались на рыбу весеннего хода, потому что более высокое содержание жира позволяло сделать из неё лучший консервированный продукт, а осенняя чавыча содержала жира меньше и считалась менее качественной. Если вся чавыча была частью генетически однородного стада, и время её возвращения в реку определял случайный выбор, то рыбная промышленность могла вылавливать весеннюю чавычу практически без ограничений, или вовсе без них. Худшая по качеству осенняя рыба восполнит рыбное стадо. Рыбоводные заводы разводили только осеннюю рыбу по той же причине.34 Эти необоснованные предположения о биологии лосося увековечивали статус-кво, то есть небольшое или никакое регулирование лова. Они имели широкую поддержку даже после того, как пионерские исследования Чарльза Гилберта и его студентов доказали их ошибочность.

Уже в 1913 году Гилберт использовал остроумный метод, чтобы определить основные циклы жизни тихоокеанского лосося. Жизненный цикл просто означает, что делает лосось, где он делает это, когда и как. Методология Гилберта была аналогична анализу истории роста отдельного дерева по его кольцам. Чешуя лосося растёт примерно пропорционально росту рыбы, и по мере её роста на поверхности образуются круглые выступы. Эти кольца, называемые склеритами, подобны кольцам на поперечном срезе дерева. Узкий интервал между кольцами означает медленный, а широкий – быстрый рост дерева. То же верно и для интервала между склеритами на чешуе взрослого лосося. Таким образом, каждая рыба несёт закодированную на её чешуе историю, которая включает информацию из её прошлой жизни. Возраст, в котором она мигрировала к морю, приблизительное время, которое она провела в пресной воде, в устье и океане. Даже метали ли её родители икру естественным образом или в рыбоводном заводе. Как если бы каждый лосось хранил дневник, который биологи могут легко восстановить.

Многое, что Гилберт узнал из анализа чешуи, всё ещё формирует наши основные знания о жизненных циклах лосося. Например, Гилберт разделил молодь лосося на две основных категории, речную и океанскую, основываясь на их жизненных циклах. Рыба речного типа остается в пресной воде в течение года и мигрирует к морю весной на втором году жизни. Рыба океанского типа мигрирует к морю вскоре после появления из гравия, в течение первого года жизни.35

Гилберт опубликовал одно из самых первых сообщений, поддерживающих теорию родной реки, основываясь на информации, полученной из анализа чешуи. Изучая нерку в Британской Колумбии в 1914 году, он показал, что лососи разных рек создавали уникальные образцы интервалов между склеритами на своей чешуе, то есть имели разные жизненные циклы. Согласно Гилберту, биолог, исследуя эти образцы, мог определить, из какой реки произошла особь нерки. Эти знания позволили ему заключить, что стада нерки в реках Инлет, Скина и Насс были различными биологическими расaми. Вывод, который рассеял «эффективно общие сомнения в возвращении наших лососей к речным бассейнам, в которых они были рождены». Гилберт писал: «Теперь может быть доказано достоверно, они возвращаются так, что оказываются надежно изолированы, и что скрещиваются они, таким образом, в пределах своей колонии».36

Несмотря на то, что заключение Гилберта было однозначным, дебаты продолжались ещё в течение двадцати четырех лет. Возвращается ли тихоокеанский лосось на нерест в свой родной поток?37 Они продолжались потому, что отсутствовала ключевая часть информации: как далеко лосось мигрировал, как только он попадал в океан? Если лосось предпринимал дальние перемещения в океане, то его возвращение родную реку не могло быть случайностью, как предполагал Джордан, это требовало особых способностей. Но в 1914 году процесс океанских перемещений лосося всё ещё был тайной.

Кроме исследований возвращения лосося, работы Гилберта давали практические рекомендации для управления. Обычной практикой рыбоводов был выпуск молоди в реки в виде малька с желточным мешочком вскоре после рождения. Изучение Гилбертом жизненных циклов показало, что большинство особей дикой нерки, доживающих до взрослой стадии, проводило целый год в пресной воде перед выходом в море. Гилберт рассудил, что искусственно разведенный лосось мог бы выживать в большем количестве, если бы он, как и его дикий родич, проводил первый год жизни в пресной воде.38 Менеджеры рыбоводства сделали несколько экспериментальных выпусков, но выращивание в заводе не стало общей практикой последующую четверть века.

Принять результаты Гилберта и выпускать молодь лосося во время её естественной миграции - для этого бы требовалось серьёзно изменить взгляды на природу менеджеров лосося и рыбоводов. Рыбоводство базировалось на том, что контроль человека над воспроизводством эффективнее и производительнее естественных экологических процессов. Для рыбоводов река была опасным местом, полным врагов, поэтому их первичная цель состояла в том, чтобы перехитрить и улучшить природу, а не копировать её.39 Мысль о копирования естественного взаимодействия реки и рыбы шла в пику самой предпосылке работы рыбоводных заводов. А поскольку менеджеры лосося и рыбоводы были не готовы иметь дело с этим конфликтом науки и собственного мировоззрения, они просто игнорировали результаты работы Гилберта.

Гилберт вносил свой вклад в наше понимание не только таких широких проблем, как возвращение лосося, он исследовал и более специфичные вопросы. Он узнал, что популяции лосося состояли из особей, которые по-разному используют окружающую среду. Он полагал, что разнообразие жизненных циклов имеет экологический смысл, что оно - неотъемлемая часть отношений рыбы и окружающей среды. Гилберт начинал проникать в тайны эволюционной истории лосося и наносить на карту тропы историй жизни, которыми следовала рыба, проходя через пресноводную среду обитания. Недавно биологи вновь «открыли» богатейшее биоразнообразие тихоокеанского лосося и начинают понимать, что оно является важнейшей частью эволюционной истории лосося, необходимой для долгосрочного выживания отдельных популяций.40

Гилберт умер раньше, чем все части головоломки жизненного цикла лососей были сложены вместе, но многие из его студентов продолжали вносить большой вклад в биологию рыболовства и управление. Уиллис Хортон Рич выделяется среди них тем, что внёс свой вклад в наше понимание биологии лосося, и сыграл заметную роль во время крупномасштабного развития гидроэнергетики на Северо-Западе. Работая со Стэндфордским Университетом в течение всей карьеры, Рич часто занимал по совместительству должности в Американском Совете Рыбной Промышленности, Американской Службе Рыбы и Дикой Природе и Комиссии Рыбы штата Орегон. Многие из первых менеджеров лосося имели слабое биологическое образование, а их подход имел больше общего с сельским хозяйством, чем с экологией или зоологией. Рич, однако, получил образование биолога в Стэнфорде, и это дало ему совершенно иной взгляд на лососей и управление ими.

Рич полагал, что изучение жизненных циклов было ключом к пониманию красной рыбы и развитию эффективных программ управления. Он продолжил и расширил работу своего наставника. В результате исследований, которые он провел в 1914-1929 годы, Рич узнал, что молодь чавычи мигрировала по основному руслу Колумбии в течение всего года. Он описал это непрерывное перемещение как хорошо организованное явление, создаваемое многими независимыми популяциями. Каждая популяция лосося оставляла приток своего рождения и область роста и начинала движение к морю по уникальным сигналам окружающей среды.41 Лососёвые, как начинал понимать Рич, имели богатое разнообразие жизненных циклов и путей приспособления к сложному смешению сред обитания на Северо-Западе.

Позже Рич объединился с Харланом Холмсом в исследовании, разоблачавшем миф о случайном делении чавычи на весеннюю и осеннюю. Они провели ряд экспериментов, определяя, «необходимо ли происходить от рыбы весеннего хода, чтобы породить такую же», и, возможно ли «надлежащей обработкой потомства осенней рыбы произвести рыбу, которая вернется в пресную воду ранней весной?»42 Они доказали, что раса чавычи определяется наследственностью: взрослый лосось весеннего хода производил потомство, которое возвращалось в реку весной, а лосось осеннего хода – потомство, возвращавшееся осенью.

Пока Рич исследовал пресноводную жизнь лосося, канадские биологи отслеживали их океанские перемещения. Обнаружив чавычу из Колумбии вблизи западного берега острова Ванкувер, они доказали, что лосось действительно осуществлял дальние перемещения в океане. Присутствие лосося из Колумбии в такой дали от родной реки стало ключевым свидетельством. Оно доказало замечательную способность тихоокеанского лосося возвращаться в реку своего рождения.43

К 1939 году Уиллис Рич скопил достаточное количество информации, чтобы представить результаты своей работы перед Американской Ассоциацией Развития Науки. Он сделал вывод, что тихоокеанский лосось возвращается на нерест в родную реку, и что каждый вид тихоокеанского лосося состоит из многих локальных популяций. Далее он сформулировал новое, революционное видение управления лососем:

«При сохранении любого естественного биологического ресурса можно, я верю, полагать очевидным, что той единицей, которой следует оперировать, должна быть популяция. Под популяцией я подразумеваю хорошо изолированную, самоподдерживающуюся группу организмов одного вида независимо от того, проявляют ли они различные особенности и независимо от того, имеют ли эти различия, если они есть, генетическое происхождение или вызваны особенностями среды обитания. Если считать, что виды разбиты на множество таких изолированных групп или популяций, становится очевидным, что сохранение вида в целом решается сохранением каждой из составляющих его групп. Что успех усилий по сохранению вида будет зависеть не только от результата, полученного с какой-то одной популяцией, но и от общего количества индивидуумов вида в популяции, на которую воздействуют меры сохранения».44

В одном этом абзаце Рич предложил полную перестройку управления лососем. Вместо взгляда на лососей одного вида, как на гомогенное объединение, Рич предложил подход, сфокусированный на популяции и родной среде её обитания. Водораздел и его уникальная популяция лосося должны были стать основной единицей управления. Рыбоводные заводы уже не могли обращаться с лососем, как с множеством одинаковых устройств. Стало неприемлемым продолжать изобретать мифы о биологии и экологии лосося, пытаясь увековечить существовавшие ранее перелов и стратегию рыбоводства.

Для некоторых менеджеров лосося последствия этого открытия стали очевидны немедленно. В том же году, когда Рич опубликовал свою работу, Хью К. Митчелл, директор отдела культивирования рыбы в Комиссии Рыбы Орегона признал, что «старая система перевоза грузовиками рыбы, взятой из станции на одной реке к другой реке для выпуска, теперь рассматривается, как нежелательная» и «должны быть внесены изменения». «С учетом этого, - писал он, - была принята политика, насколько это позволяли фонды, установки и использования небольших станций на тех реках штата, что подходили для лосося».45 Однако старые методы и мифы трудно менять. Несмотря на новую политику Митчелла, обмен икрой между реками и рыбоводными заводами продолжался. Например, Департамент Рыболовства и Дикой Природы Орегона продолжал собирать стилхеда в рыбоводном заводе на Олси из почти всех рек побережья, а Департамент Рыболовства и Дикой Природы штата Вашингтон распределял рыбу из Чамберс-Крик по западным рекам.

В 1995 году биологи из Национальной Службы Морского Рыболовства, изучив влияние рыбоводных заводов на дикого кижуча в низовьях Колумбии, сделали следующее заключение. Одним из факторов, способствующих потере дикого кижуча, было расселение искусственно разведенной рыбы по притокам низовьев. Они рекомендовали прекратить его.46 Их рекомендация поступила через шестьдесят девять лет после того, как менеджеры лосося впервые признали, что эта практика была вредна. Очевидный вопрос - почему на это потребовалось столько времени?

К 1940-ым годам ученые существенно продвинулись в распутывании тайны биологии лосося. Многие из старых мифов были рассеяны научными фактами. Возвращение лосося в родные реки, наследственный характер рас, деление видов на уникально адаптированные популяции,, разнообразие жизненных циклов в пределах популяций. Эти открытия нарисовали перед учеными ясную картину биологии и экологии лососей.

Но мифы, возникшие, как корыстные спекуляции, подогнанные под идеологию неизбежного прогресса, рыбопромышленность, или желания рыбоводов не уступали дорогу новому, научному пониманию. Ветры перемен не были достаточно сильны для того, чтобы смести ложные убеждения, глубоко засевшие в программах управления. Легче было считать, что лосося можно перевезти из реки в реку для заполнения водоемов рыбоводных заводов. Легче было игнорировать уникальность отдельных популяций. Легче было полагать, что контроль человека над воспроизводством рыбы эффективнее и производительнее, даже если накапливались свидетельства обратного. Легче было продолжать поиски в темноте.

В 1930-ые и 1940-ые годы на Северо-Западе столкнулись многие интересы. Тот период стал судьбоносным для тихоокеанского лосося. Сначала наука дала большее понимание биологии лосося и указала лучшие методы управления. В то же время постоянная засуха, чрезмерный вылов и деградация среды обитания заставили существенно уменьшаться стада лососей. Это должно было заставить менеджеров лосося переоценить существующие программы и использовать новую научную информацию, чтобы улучшить их. Но та же самая засуха, которая уменьшала стада лососей, превратила в шар пыли сельскохозяйственные угодья Великих равнин, а Великая Депрессия опустошила фабрики Америки. Миллионы фермеров и фабричных рабочих стали бездомными.

Правительство смотрело на тихоокеанский Северо-Запад и видело в гидроэнергетическом потенциале его рек способ решения национальных социально-экономических проблем. Достаток электричества и развитая ирригация позволили бы переселившимся фермерам и рабочим строить новую жизнь в пустынях штатов Вашингтон, Орегон и Айдахо.

С этими намерениями федеральное правительство начало строительство плотин Гранд-Кули и Бонневиль. Эти проекты были первыми в оргии создания плотин. К концу этой оргии единственными свободными в главном русле от плотин крупными лососёвыми реками Северо-Запада остались Джон-Дей и Салмон.47

Хотя работы Гилберта и Рича заложили основы понимания биологии лосося, значение их не было признано, пока реки региона не прошли ещё один гибельный этап развития. Понимание биологии лосося не было совместимо с идеологией развития и видением рек, находящихся всецело во власти людей. Так науку ещё раз приспособили служению индустриальным целям.

Менеджеры рыболовства вступили на перекресток 1930-ых годов и прошли его, не свернув с пути: рыбоводные заводы сделают лосося способным существовать в полностью освоенных реках и деградирующих экосистемах. Возможность перемен была утеряна. Некоторые доказывают, что не было на самом деле никакого перекрестка, не было реального выбора, что полное развитие гидроэнергетического и ирригационного потенциала рек, подобных Колумбии было неизбежным, и что статус-кво - опора на рыбоводство - единственный путь приспособиться к положению дел на реках Северо-Запада. Они не правы. Лучший способ понять, что другой выбор существовал - сравнить события, произошедшие в водоразделах двух самых больших рек - Колумбии и Фрейзер. Истории этих двух великих рек описаны в следующей главе.